— Я хотел поговорить, но потом понял — все, что ты говоришь, как и звук твоего голоса, так сильно меня бесит, что я убить тебя готов. Сейчас мы наедине, и нет здесь никаких факторов сдерживания, а я не хочу перегнуть, понятно?! Ты единственный мостик к моему сыну, которого ты украла у меня!

— Я у тебя его не крала!

— Ты просто мне не сказала о нем! — повышает голос, сильнее сдавливая мраморные края, — А потом сбежала! Нет, стой, ты не просто сбежала! Ты заставила меня думать, что умерла! Представляешь себе, каково это было видеть «твое» тело в том лесу?!

— У меня не было выбора!

— Закрой рот с этим дерьмом! Был! Ты его сделала!

— Ты бы его убил! — отчаянно ору, заставляя Макс вдруг отпрянуть и застыть.

Так мы проводим еще одну минуту: он с неверующим взглядом, я тяжело дыша, пока первая не нарушаю эту тишину.

— Ты его не хотел. Ты сам так сказал. Помнишь, как ты возил меня в ту квартиру, где собирался трахать в перерывах между своей женой, а?! Ты помнишь, что ты тогда сказал?!

— Ты уже тогда знала? — бесцветно и тихо спрашивает, я отворачиваюсь, но злобно киваю.

— Да. Я узнала накануне.

— Те тесты…

— Да. Я просила их, чтобы убедиться точно.

— И ты не сказала…твою мать!

Сильным махом руки, Макс сносит с тумбы все, что там есть: вилки, масло, свой телефон. Грохот стоит просто кошмар, и я сижу, испуганно глядя из под ресницы, как Макс упирает руки в тумбу и тяжело дышит, молчит, старается сдержаться?

— Ты сказал, что дети тебе не нужны. Ты бы заставил меня его убить, — тихо продолжаю, цепко следя за ним издалека, — Мне было всего восемнадцать, Макс. Ты бы продавил, а если бы я пошла в отказ, мог бы и подсунуть чего…

Зря я это сказала. Макс медленно поднимает голову и смотрит на меня так, как когда-то смотрел лишь раз — перед тем как дать мне пощечину. Черт…тормози…

— Что ты сейчас сказала?! — еле слышно произносит белыми от злости губами, и я отстраняюсь еще сильнее, оправдываюсь…

— Ты сделал мне укол, о котором ничего не сказал. Что мне было думать?

Но не помогло. Макс резко подскакивает ко мне и хватает за горло, сильно сжимая и дергая на себя так, что мы почти упираемся друг другу в носы, а мое сердце замирает. Я вообще теперь не из пугливых, если честно, но оказаться в клетке с тигром один на один не была готова. Черт…

— Считаешь, что я бы подсунул тебе таблетку, да? Что я бы узнал о ребенке и…

— Это не имело значения. Ты был прав — я сделала выбор. Я выбрала своего сына, и знаешь что? Была бы у меня возможность все переиграть, я бы все равно выбрала его. Потому что я всегда буду выбирать его! Всегда!

Хватка неожиданно расслабляется, а пощечина, которой я честно жду, не следует. Кажется, мои слова сработали, не знаю почему, но сработали. Я берусь за его руку и отстраняю ее от себя без проблем, а потом смотрю ему в глаза гневно и твердо.

— Я должна была защитить своего ребенка. Любыми способами.

— Защитить от меня?

Его голос потерял в одночасье весь запал, стал таким тихим, бесцветным, таким…острым. В нем крыло столько боли, столько обиды, столько сожалений, как и в глазах. Они были наполненным до краев этой едкой, разрушающей силой, и мне стало так его жаль. Аж до слез. Они срываются сами по себе, а мне остается только быстро смахнуть их и сказать, наконец, правду.

Я раскрываю свои ладони и направляю их на него, чтобы показать память, которая осталась с той страшной ночи — огромные шрамы от ножа, за лезвие которого я хваталась, лежа на холодной, промозглой земле.

— Той ночью меня на самом деле пытались убить, Макс, и если бы не мой отец, о котором ты говоришь с таким пренебрежением, меня и Августа бы здесь не было.

Он молчит, почти не дышит, тянется к моим рукам, но я сразу их убираю и отталкиваю его, поднимаясь со стула.

— Спасибо за чудесный ужин и разговор, комнату найду сама.

Сбегаю, потому что не могу больше выдержать. Потому что мне больно. Потому что снова страшно. Потому что воспоминания, которые я так сильно хотела бы забыть — возвращаются с такой силой, что даже в эту майскую, теплую ночь, я чувствую дыхание сухого мороза и смерти.

Такой мороз, что коль убьют, то пусть из огнестрельного оружья.

Иосиф Александрович Бродский

Амелия; 23

Я бегу. Бегу быстро, как могу, а вокруг стоит тишина. Мертвая тишина, что, кажется, обычно живой лес — это не лес вовсе, а декорации. Деревья — ненастоящие. Они пластиковые. А вот слезы настоящие. Они замерзают на моих щеках, оставляя шрамы, глубокие следы из жгучего льда, царапают сердце. Оно колотится. Я не могу дышать от этого ритма, хватаюсь за бутафорию, впиваясь в нее ногтями до боли. Кора из-за мороза стала, как сталь. Она, словно кинжалы, режет, причиняет боль. Снова. Снова. Снова. Все вокруг будто только этого и хочет — убить меня, но больше всего он. Огромный человек без лица, но с ярким, красным пятном. Я вижу его. Он идет за мной. Идет без проблем, и если я пробиралась сюда по сугробам, они перед ним расступаются. Его шаг огромен. Его ноги, как ходули. Он — великан. Преследует меня, куда бы я не свернула. Идет-идет-идет, а я бегу-бегу-бегу, пока не чувствую, как меня хватают.