Проснулся он от какой-то протяжной, заунывной песни, - низкий женский голос звучал глухо и тоскливо, словно из подземелья просился наружу:

Счастливые подружки,

Вам счастья, а мне нет...

Не лучше ли мне будет

Живой в могилу лечь...

Песцов щурился от яркой солнечной ряби, пробивавшейся сквозь плетневую стену, и сначала не мог понять, где он находится. Вдруг с резким, дребезжащим звоном упало где-то ведро. И Песцов сразу очнулся от полусна. Закинув руки за голову, он прислушался к тому, как доярки на станах погромыхивали ведрами. Он живо представил себе, как они вяло, словно сонные куры, разбредаются сейчас по загону к своим коровам и уже через несколько минут весело зазвенят молочные струйки, а потом зальются песенные девичьи голоса. Потом они с шутками, с хохотом сойдутся возле приемного молочного пункта; косы, ловко перехваченные белыми, строгими, как у сестер милосердия, косынками, высоко закатанные рукава, тугие, округлые руки и бойкие, смешливые, вездесущие девичьи глаза. Здесь уж им не попадайся, - засмеют. С таким народом горы можно ворочать, думал Песцов. А что они видят, кроме коров? От скуки с дедом Якушей побранятся. Да молоковоза ради шутки столкнут в озеро. Иль, может, помарьяжат за картами с заезжими рыбаками.

Живой в могилку лягу

Скажите: умерла...

До самой до могилы

Была ему верна,

– с отчаянной решимостью признавался низкий голос, но гудел он теперь где-то наверху. И Песцов невольно посмотрел на крышу, в надежде увидеть там певицу.

– А я знаю, о чем вы думаете, - сказала Надя.

Он не слышал, как она вошла, и вздрогнул от неожиданности.

– Ой, трусишка!
– Она подошла к топчану.
– Вам доярок жалко, что их любить некому...

Песцов приподнялся на локте.

– Как ты догадалась?

– Песни поет тетя Пелагея. А когда звучит один женский голос, грустно становится, тоскливо.

– Умница!

Матвей обхватил ладонью ее шею и почувствовал, как под гладкой кожей напрягаются упругие и тонкие мускулы. "Точно струны, - думал он.
– Тронешь - зазвенят..." Потом притянул ее к себе и поцеловал в губы.

– Вам пора!
– наконец сказала Надя.

– А сколько времени?

– Уже пять часов.

– Молоковоз приехал?

– Он сегодня опоздает, будет только в восемь. Вчера приемщицу предупредил... Что-то поломалось у него.

– Как ты сказала?!
– Песцов скинул ноги на земляной пол и растерянно глядел на Надю.
– Мне же надо быть на разнарядке.

– Да, к семи часам в правлении.
– Надя поглядела на часы.
– Меньше двух часов осталось... Возьмите мой велосипед.

Она вышла на минуту и вернулась с велосипедом. Песцов быстро натянул клетчатую рубаху, застегнул сандалеты:

– Вот так номер...

– Возьмите, - Надя подвела велосипед к Песцову.

– Но ведь все знают, что это твой велосипед, - замешкался Песцов.

– Ничего... Хуже будет, если вы не приедете на разнарядку.

– А как же ты?.. На Косачевский мыс?

– Я с молоковозом уеду.

– Ну, спасибо.

Одной рукой он взял велосипед, второй обнял Надю, поцеловал:

– До вечера!..

С непривычки Песцов никак не мог удержаться на узкой тропинке; руль постоянно вело куда-то в сторону, колесо виляло, и он со страхом считал луговые кочки. Раза два упал, и после каждого падения противно дрожали колени.

Наконец он плюнул в сердцах и повел велосипед по тропинке, сам запрыгал по кочкам. К селу он подошел только в восемь часов не то что в поту, а в мыле. На конном дворе решил передохнуть.

Здесь возле коновязи стояла целая вереница верховых лошадей. Лубников с конюхом выводили со двора очередную заседланную, упирающуюся лошадь.

– Что это за кавалерия?
– спросил Песцов у Лубникова.
– Мобилизация объявлена, что ли?

– Так ить это все для руководящего состава, - ответил Лубников. Закрепленные лошадки. Вроде персональных.

– Какой руководящий состав?

– Да как же, - бригадиры, всякие заведующие, учетчики, объездчики, охранники. Работает руководство, слава богу...

– Так сколько же их?
– Песцов кивнул на коней.

– Иной раз почти полсотни седлаю, - ответил Лубников.
– Колхоз большой, за всем уследить не шутка.

– Н-да, расплодили командиров-надзирателей, - усмехнулся Песцов.
– Уже восемь, а они еще и не чешутся.

– Так пока энти, которые работают, не вышли, тем тожеть делать нечего.

– Черт знает что!

И "энти" и "те" сидели возле правления и на лавочке, и на крыльце, и прямо на траве вдоль палисадника; тут и бригадиры, и учетчики, и трактористы, и шоферы, и много прочего люду, про которых говорят в колхозе: "Ждут, куда пошлют".

Подъезжая, Песцов поздоровался. Ему ответили разноголосо, весело, приветливо кивали головами. Он поставил велосипед возле ограды и пошел в правление.

– Кажись, Надькин?
– спросил кто-то и хмыкнул.

– Заткнись!
– уже из коридора услышал Песцов чей-то голос.
– Что за шутки!

В правлении было тоже людно и так накурено, что не продохнуть. Множество народу окружили стол, за которым сидел Семаков. Заметив Песцова, все ринулись к нему, каждый со своим вопросом.

– Товарищ секретарь?
– спрашивали одни.