– Так она и не знает до сих пор, почему уехал? Не написал ей?

– Написал. Да она говорит - не верю. Это, мол, вспышка обиды. Пройдет.

– Так за чем же дело стало?

– Дело, Василий Петрович, по двум колеям пошло.

– Надо соединять колеи-то. Или уж...

– Требовал я и развода... Да не вовремя. Просит подождать. Защитит диссертацию, поднимется по службе - сама этот развод затребует. Не век же гулять будет.

– Смотри, батенька. Так нельзя тянуть.

14

На весеннем севе звеньевые опять не подчинились.

Нынешней весной особенно нажимали на кукурузу; открыли новый способ парафинировать семена и сеять по холоду в начале мая. И машину привезли в Синеозерск, похожую на примитивную растворомешалку. Вот вам - покрывайте парафином семена кукурузы и отсевайтесь досрочно. Где-то там, в филиале Академии наук, какой-то ученый хотел защитить на этом парафинировании диссертацию. А секретарь крайкома хотел удивить страну - вырастить кукурузное зерно раньше кубанцев.

Он, может быть, и толковое дело затеял, тот ученый, но вот беда пропустили через машину зерно в Синеозерске, напарафинировали - оно и слиплось. Комом село. Хоть ножом режь. Стогов махнул рукой на эту машину и приказал сеять попросту. "Главное - отрапортовать пораньше. Парафин на ростках не заметишь", - подумал он.

Но в "Таежном пахаре" звеньевые отказались сеять кукурузу в холодную землю, и шабаш. Агроном за них. А что с нее взять? Беспартийная. И тех силом не заставишь. Сговорились, что ли, все вместе, уперлись, как быки. Не столкнуть.

И решил Игнат Волгин сходить вечерком к Егору Ивановичу, в отдельности потолковать.

Хозяина встретил он во дворе; тот лежал на брезентовой подстилке возле трактора и копался в гусеничном траке. На гусеницах была еще свежая, не успевшая захряснуть грязь. "Трактор только что пришел с поля, - отметил про себя Волгин.
– Неужто послушался? Но почему тогда второго, колесного трактора нет?"

– Здорово, кум!

– Здорово!
– Егор Иванович встал с подстилки, но руки не подал грязные были руки, он комкал пальцами тряпку и выжидающе посматривал на председателя.

Волгин тоже молчал, оглядывая трактор.

– Ходовые части проверяю. Завтра большой перегон, - сказал наконец Егор Иванович.

– Куликово болото вспахали?
– спросил Волгин.

– Кончили.

– А где же второй трактор?

– Бобосово поле пашет. И этот перегоню туда же завтра.

– А кто будет кукурузу сеять на Куликовом?

– Я. Оно же за мной закреплено. Но посею, когда земля прогреется.

– А я тебе приказываю сеять завтра же, понял?
– сорвался Волгин.

– Ты, Игнат, не кричи. Все-таки на моем дворе находишься.

– Ты с меня голову снимаешь, понял? На тебя же глядя бунтуют Еськов и Черноземов.

– Пусть другие сеют. У нас еще восемь трактористов.

– Так те на пшенице! А кукуруза на вашей совести.

– Во-во, я и хочу по совести поступить.

– Егор, не доводи до греха!..
– Волгин азартно стукнул себя в грудь.

На заднем крыльце появилась Ефимовна.

– Вы чего же это на дворе митингуете? Ай в правлении не наговорились?

– Да вот, мать, в гости к нам пришел куманек. Уж так соскучился, что руку к грудям прилагает. Пошли в избу, Игнат, пошли.

Егор Иванович ласково обнял за плечи оторопевшего Волгина и повел в дом.

– А ты, мать, поставь-ка на стол рябиновой нашей кувшинчик, да сальца порежь, да вилочек квашеный достань из подпола. Давно уж мы с тобой, Игнат, не певали да про житье наше партизанское не вспоминали...

И Егор Иванович вдруг запел дребезжащим тенорком:

Эх-да, вспомним, бра-га-гатцы, мы куба-ан-цы,

Как хади-ги-ги-ли на врага.

Расторопная Ефимовна быстро накрыла в горнице стол красной скатертью, вязанной из шерстяных ниток, принесла из чулана белого, толщиной в ладонь, свиного сала, подала в тарелке половину квашеного вилка и ушла из горницы, притворив за собой дверь.

Егор Иванович налил в стаканы розовато-желтой, прозрачной настойки и чокнулся.

– Будем здоровы, кум...

Пили медленно, цедили сквозь зубы, сильно морщась. Настойка была крепкой и горькой.

– Ф-фуй! Ну и рябина. Хлеще перца продирает, - сказал Волгин.
– И крепка!

– Хмеля не жалел, - отозвался Егор Иванович.
– Вот теперь и покалякать можно.
– Он вынул из кармана черный кисет с махоркой, пачку сложенных вдвое листков численника, протянул Волгину.

Закурили.

– Ты, Егор, военным человеком был. И в гражданскую партизанил, и в Отечественную воевал. Ответь ты мне: рота может вести наступление на позицию врага, если каждый солдат будет сам себе командиром?
– начал издали Волгин.