— Батюшки! — тихо всхлипнула на лестнице маман. — Как бы она с голоду сознание-то не потеряла…

Как услышал я — будто забрало упало. Чисто бык, который вдруг в ярость приходит! Как шарахнул в ту дверь плечом — только дощечки затрещали!

На лестнице услышали, конечно, что я двери ломаю — заахали, посунулись в малую гостиную — мне уж плевать было. Вломился в спальню тараном.

Серафима вскрикнула и села на кровати — бледная, с растрёпанной косой, в домашнем платье. Быстро взяла себя в руки:

— Подите прочь, Илья Алексеевич, я не желаю вас видеть!

Я разбитой створкой за собой хлопнул:

— А я, знаешь ли, на курьерском примчал специально, чтоб с тобой поговорить! Выяснить: чего это любимая моя с ума сходит?

— Это я?! — ах, какая же она стала красивая сердитая! Я сделал шаг к кровати, и она отчаянно вскрикнула: — Не подходите ко мне! Этояс ума схожу?!

— Ну, не мне ж блажь пришла разводные письма присылать!

— Ах вы, мерзавец! Убирайтесь вон! Я не буду с вами разговаривать!

— Нет уж, мы объяснимся, и объяснимся сейчас! Иначе, боюсь, впору доктора по душевным болезням вызывать!

Она посмотрела на меня с яростью:

— Я получила письмо. Неопровержимо доказывающее, что в Новосибирске вы не только учитесь, а всё своё свободное время проводите в домах терпимости и прочих злачных местах!

— В домах терпимости? — я аж перекосился от брошенного обвинения. — Да что за чушь?

— Чушь?! А это?!

Она резко взмахнула рукой, и с прикроватного столика веером разлетелись фотографии. Одна из них почему-то наиболее кинулась мне в глаза. Верно, потому что на ней мы с Иваном были изображены крупно, почти одни лица. Он, едва на ногах стоящий и я, со зверской перекошенной рожей, потому что на улице полезли с вопросами про курево заморское, а мне и так тащить товарища неудобно было. Это даже помню, где было. То первое место, где я знакомицу со Средней Азии встретил. Хорошо мы тогда приняли, Иван раскис изрядно…

— А ведь они твоё, Вань, варьете бл*дюшником называют… — сказал я довольно громко, полагая, что из соседней комнаты через разломанную дверь всё так и так слышно.

И не сказать, что эти неизвестные «они» сильно ошибались. Но я-то туда не за бабами гулящими ездил! Так обидно стало, честное слово…

— Я ведь даже ни одну из них не потрогал ни разу, хоть вились они вокруг меня, как ведьмы на шабаше!

— А ведь, выходит, я во всём этом казусе виноват… — Иван прошёл мимо нас и присел возле разбросанных по полу фотокарточек.

— Кто этот мужчина? — сердито спросила Серафима. — И почему он находится в моей спальне?

— Прошу прощения, сударыня, — Иван хмуро перебирал фотки, — но дело приобретает не только частный, но и государственный оборот. Поскольку, явно, первоначальной целью был я…

— Это Великий князь Иван Кириллович, — сказал из-за спин домашних Хаген, который стоял дальше всех, у самой двери на лестницу.

Родители мои обернулись к нему, как к пострадавшему рассудком:

— Уж Ивана-то Кирилловича я бы узнала! — с укоризной сказала матушка. — Такой представительный молодой человек, с бородой. Да хоть на календаре у меня в комнате посмотреть, там всё императорское семейство с подписями.

— А как же! — пробормотал Иван, который всё разглядывал фотоколлекцию. — Специально для парадных съёмок отращивал, чтоб потом меньше узнавали, — он поднялся: — Господин Ярроу, могу я попросить вас об одолжении? Найдите какой-нибудь лоток или коробочку, что ли. Нам нужно собрать это, для службы безопасности.

Да уж, если кто-то может фотографировать Великого князя и его окружение почти в упор — значит, в наружке огромная дыра. А, может, и в личной охране предатели.

Иван Кириллович оправил мундир и скорбно, почти торжественно обернулся к Серафиме:

— Госпожа Коршунова, я должен принести вам мои глубочайшие извинения. Имея подозрения о неблагонадёжности своей охраны, я просил вашего мужа сопровождать меня, легкомысленно не подумав, какой урон это нанесёт его репутации.

— И впрямь, Великий князь! — громким шёпотом ужаснулась матушка.

Оказывается, Марта сбегала и принесла-таки тот календарь, и теперь они сличали копию с оригиналом, прикрывая бороду на картинке пальцем.

— Да хоть сам император! — сердито выкрикнула Сима. — А это? Это что?!

На столе обнаружилась ещё и та злосчастная газетка, пропечатанная после «Красной Аиды» — со мной и княжной Гуриели, где я расписан был как новый поклонник.

— А это… Вы позволите? — Иван вытянул у Серафимы из руки газетку. — Это тоже следует присовокупить к фотографиям, поскольку является поклёпом и, возможно, попыткой расстроить мой будущий брак. Эта барышня на фото — моя невеста, — на самом деле, там совершенно было непонятно, Соня меня обнимает или Маша, но Иван недрогнувшим голосом заявил: — Здесь она несколько вышла за рамки этикета, но вы могли бы сделать снисхождение. Всё-таки нас всех и её только что чуть не убили инкские террористы, а вас супруг был одним из спасителей. И, хоть обстоятельства нашего знакомства и досадны, я со своей стороны приглашаю вас, Серафима Александровна, вместе с вашим супругом на наше с княжной Гуриели торжественное венчание и прочие свадебные мероприятия. Рассылку официальных приглашений канцелярия начнёт на следующей неделе, но считайте, что оно у вас уже есть.