– Тебе мало было моего выступления пять минут назад?

– Я больше говорю о диалоге, а не бесконтрольном рыдании… То, что было – это терминальная стадия эмоционального срыва. Её бы дополнить чем-нибудь, выговориться… Ну чтобы знаешь… Решить все внутренние вопросики и двигаться дальше.

– Не умею я вот в эти ваши все штучки психологические… - Она добила сигарету и бросила бычок в траву. – Все какие-то осознанные, рефлексирующие. Я в этом плане примитивна и неглубока, даже сформулировать ничего не могу…

– Достаточно просто сказать, что там у тебя в голове творится. Начать хотя бы… Да хоть чего-нибудь.

– Хочу ребёнка.

Макс опешил, он ожидал услышать что-то сокровенное, но не настолько.

– Ого… Прям… Сильно.

– Видишь, не умею я. Сказала то, что на душе…

– Нет, нет, молодец. Всё правильно, так и нужно. – Он скомкал алюминиевую банку, превратив её в мятый шарик и виртуозным броском попал прямо в мусорный бак. – Кстати, не от меня ли хочешь?

Макс сказал это с придурковатой улыбочкой, а она рассмеялась в голос.

– Сяолунович, блин…

– Рад, что удалось тебя развеселить. Ребёнок и наука, разве совместимо?

– Не знаю, а что вообще в этой жизни совместимо? Любая стоящая цель достигается десятилетиями упорного труда, и то не факт, что что-то выгорит, если где-то по дороге будет поджидать неудача. – Ника подняла ворот своего пальто, становилось прохладно. – По крайней мере я вновь чувствую какие-то бабские потребности… Я ведь до текущей карьеры учёного мечтала выйти замуж за сокурсника и иметь много детей. А потом как-то забылось… То ли судьба уберегла, то ли наказала… Не разберёшь.

– Оно всё в любом случае к лучшему.

У Макса сработала рация, которую он обязан был носить по долгу службы, где доложили, что объявлена ракетная опасность. Спустя пять минут в небе начали мелькать вспышки. Лазерное ПВО стабильно отрабатывало по воздушным целям.

– К лучшему говоришь?

– Если только нас не прикончит шальная ракета… Но и в этом случае можно предположить, что мы оказались избавлены от излишних страданий.

– Ты либо оптимист, либо идиот.

Они ещё просидели с полчаса, наблюдая ракетный фейерверк, затем разошлись по своим берлогам, в надежде, что завтрашний день будет лучше, чем сегодняшний.

Глава четырнадцатая

– Этот разговор должен был состояться лично...

– Что случилось?!

– Ничего особенного, подал заявление.

– Ты... Уезжаешь?

– Угу... Лиля беременна. Худшее, что можно сделать в этой ситуации - это остаться здесь.

– Черт... Поздравляю и... Сочувствую?

– Поздравлений достаточно, спасибо, Гриш, сочувствовать тут нечему.
– Он сделал паузу.
– Разве что лишь появлению дурной симптоматики, но это звоночки в треугольник, не в колокол.

– У Лили или у тебя?

– У обоих.
– Долькин вздохнул.
– М-да, это место... Оно странное. Точка притяжения всего хаоса, что только возможно.
– Володя по дружески похлопал меня по плечу.
– Но не будем об этом, раз уж ты здесь, я тебе хочу передать копии документов, уверен заинтересуешься. – Долькин притягательно улыбнулся.
– Вся информация по Лене в том числе. Пока я был в должности заведующего, мне за такое прилетело бы по шапке, но теперь... Теперь наверное… Впрочем, ты сдавать меня что ли будешь? Бери в личное пользование.

Я завис, глядя на кипу бумаг, как баран на новые ворота.

– Кстати, эта информация может оказаться полезной не только тебе.
– Долькин подмигнул.
– Сам знаешь какие силы в городе взаимодействуют. Но это лишь... Мои догадки. Ни к чему не призываю, ни к поездке на другой конец города, ни к общению с людьми из организации на букву «а»…

Он намекает на Ростислава?

– Да, конечно... Спасибо тебе, Вов... Даже не знаю как...

– Э, нет, нет, никаких соплей, я это делаю от души, благодарить не надо.
– Он огляделся по сторонам в кабинете, где не было никого кроме нас, а окна зашторены.
– И особо распространяться тоже.

Я положил кипу бумаг на стол, протянул руку и крепко пожал ладонь Долькина, похлопывая его левой рукой по плечу и в глубине души расстраиваясь не столько из-за его отъезда, сколько из-за того, что казалось бы привычные устои рушатся, люди покидают город, некоторые и вовсе умирают на глазах. И пусть мы не были лучшими друзьями, но стали добрыми приятелями без корысти и зависти, желающие друг другу лишь самого лучшего. А улыбчивый и по-настоящему теплый, душевный Володя стал для меня своеобразным маячком образцового душесплетения, ведь не было на моей памяти пары более крепкой, страстной, чем он и Лиля. Да и просто светлым образом он быть не переставал, навсегда застывая где-то в закромах души.