Машина идет так плавно, что поверхность жидкости в чашке абсолютно плоская – как условная математическая поверхность. Давно прошли те времена, когда на Руси были две беды: дураки и дороги, остались только дураки, да и те постепенно выводятся. Страна уже не та, что раньше, даже не та, о которой говорил мой дед, в ней не осталось сказки, дураки может быть и есть пока, но дурней уже нет. Есть коттеджи, но нет избушек, есть дороги, но нет тропинок, есть фокусники, но нет чудес. О, где же ты, дымок спаленной жнивы, и где в степи ночующий обоз? Где страна березового ситца, по которой тянет шляться босиком?

Где-то далеко впереди появляется громадный купол пересадочной станции: махина высотою метров в триста. Ее освещает разноцветное сияние прожекторов; лучи отражаются, переплетаются и уходят в черноту неба, делая станцию похожей на диковинный цветок, лежащий на черном бархате. Туда мы и направляемся, для начала.

Музыка тихнет и ее сменяет мягкий мелодичный голос.

– Здравствуй, единоборец. Узнаешь меня?

– Пока нет. Фемида?

– Как ты догадался?

– Слишком давно не показывалась. А я думаю, что у тебя есть ко мне дело. Я прав?

– Я хочу попросить тебя о чем-то.

– Проси.

– Теперь, когда дело провалено, осталось всего лишь одно, что ты можешь сделать. Поэтому ты до сих пор и жив. Ты должен сделать это.

– Что я за это получу? – спрашиваю я.

– А что ты хочешь?

– Например, жизнь.

– Жизнь я тебе дать не могу. Да ты и не поверишь, если я тебе пообещаю.

– Тогда дай нам время. Пять лет.

– Год, – отвечает она.

– Три.

– Хорошо, три, – соглашается Фемида. – Я обещаю, что не буду трогать вас ровно три года с той минуты, как ты выполнишь мою просьбу.

– Если я смогу выполнить ее. Каковы мои шансы?

– Неизвестно.

– Неизвестно даже тебе? – удивляюсь я. – Ты же знаешь все на этой планете, а то, что не знаешь, можешь точно вычислить наперед.

– Это вычисление выше моих сил. В тот момент, когда вы спускались под землю, чтобы найти невидимок, ваши шансы были шестьдесят четыре процента. Когда вы вернулись с пустыми руками, шансы еще оставались – шестнадцать процентов. Когда я тебя обезоружила, они выросли до двадцати одного. Но потом мои противники победили: они убили Клару, а тебя послали с ее двойником. С этого момента все было провалено. Я проиграла эту схватку. Но есть еще и второй бой, который я могу выиграть с твоей помощью. Но здесь я даже примерно не могу оценить вероятность победы.

– Код? – спрашиваю я.

Она называет мне код. В принципе, это все, что я от нее хотел. Ничего нового она мне не сообщила.

– Итак, мы договорились? – спрашивает она.

– Хватит болтать, мы уже подъезжаем.

– Веди себя хорошо, мальчик, и получишь свою конфетку, – предупреждает она напоследок.

Голос исчезает, и его снова сменяет музыка. Колоссальное вращающееся полушарие пересадочной станции уже совсем близко. Я тихонько бужу Клару, она открывает глаза.

– Я так устала, – говорит она. – Ты с кем-то говорил, или мне это снилось?

– Тебе снилось. С кем я могу говорить? Сейчас мы поднимемся на скоростную дорогу. Пристегни ремень.

Она послушно пристегивается. Шоссе ныряет вниз, в тоннель, и через минуту мы оказываемся внутри исполинского шара. Это пересадочная станция.

Скоростная дорога, куда мы собираемся попасть, представляет собой широкую изогнутою полосу, которая движется без остановок и почти без поворотов. Ее скорость триста двадцать километров в час. Эта скорость никогда не меняется. Плюс двести тринадцать наших километров, итого получается больше пятисот. Когда-то с такой скоростью летали самолеты. Для наземного транспорта это достаточно хорошо: скоростными дорогами обычно пользуются для поездок на одну или две тысячи километров, например, ездят на морские курорты. За день можно съездить в оба конца. А для более дальних поездок есть космический челнок и даже гиперпространственный тоннель, который, впрочем, немыслимо дорог. Множество скоростных дорог соединяют между собой все крупные города; четырнадцать таких дорог рассекают на секторы огромную территорию столицы, но километрах в пятидесяти от центра уходят под землю. Одна из пересадочных станций видна прямо из окон моего дома. Это вращающийся шар, скользя по внутренней поверхности которого, машина плавно набирает скорость, а затем выходит на полотно движущейся трассы.

Наша машина попадает на входную платформу и останавливается. Ее колеса плотно фиксированы. Платформа начинает медленно скользить от центра вращения к периметру шара, при этом скорость увеличивается, и нас заметно прижимает к креслам. Полуторная перегрузка. Внутренность шара выглядит довольно странно, но просто потому, что глаза привыкли к плоскостным перспективам. Несколько машин кажутся висящими прямо на потолке, в трехстах метрах над нами. Они въехали в станцию почти одновременно с нами, но оказались на противоположной стороне шара. Темно-зеленый голландский «Дафик» и гоночная модификация «Москвича». Москвич ярко-голубой с блестящими красными наклейками, выглядит как попугай. Наша платформа плавно подъезжает к периметру, и мы попадаем в короткий тоннель. Вот и все: мы на дороге. Движущаяся полоса километровой ширины висит в нескольких метрах над землей. Здесь сто двадцать полос движения. Совершенно незаметно, что дорога движется со скоростью, немыслимой для наземного транспорта еще каких-нибудь сто лет назад: воздух над нами тоже движется, причем так, что не ощущается никакого ветра. А на центральных, самых скоростных полосах, созданы дополнительные потоки попутного ветра. Изогнутые борта дороги не позволяют видеть окружающий пейзаж; зато редкие облака, подсвеченные лунным сиянием, улетают назад так быстро, как будто их втягивает гигантский космический пылесос. Такси выезжает на одну из боковых полос, на тринадцатую, и набирает скорость.

Две машины сразу же пристраиваются сзади. Это все те же «Даф» и «Москвич». Я съезжаю на двенадцатую полосу, и они повторяют маневр. К сожалению, эти машины гораздо быстроходнее нас.

– Что ты делаешь? – спрашивает Клара.

– Посмотри в зеркальце.

– Ты думаешь, что они за нами?

– А за кем же еще?

– Ты хочешь оторваться?

– Не хочу.

Я притормаживаю, и преследователи замедляются тоже. Еще минуту они ползут, как улитки, позади нас, затем разгоняются, обходят нас и исчезают впереди, в желтом мареве ближайшего медленного поворота. Когда мы въезжаем на поворот, их уже нет. Здесь полоса дороги сильно наклонена, для того, чтобы скомпенсировать центробежную силу; я вижу ярко освещенный пейзаж у дороги: небольшой разноцветный городок, который кажется скорее декоративным, чем настоящим. Я даже слышу музыку. Городок живет своей яркой ночной жизнью, отделенный от дороги полосой песчаных дюн. Песчаные дюны всегда вырастают по бокам скоростных трасс – их наносит ветер, постоянно дующий вдоль полотна дороги.