— Вам как обычно? — подскакивает улыбающийся официант.

— К черту «как обычно», — морщится Леха. — Водки.

Ох, ё, всё серьезнее, чем я думал…

— Ну, давай рассказывай, что там у тебя стряслось.

Леха молчит, глядя в сторону. Приносят водку. Леха молча глотает ее — без удовольствия, без отвращения, вообще без каких-либо эмоций. И продолжает молчать.

Пытаюсь разговорить его:

— Слушай, ну чего вдруг случилось? Нормально же все было. Тебя же повышают, причем сразу на уровень области… кем будешь, напомни?

— Замначальника полиции Главуправления области по оперативной работе.

— Ну вот! Неплохое же повышение для начальника отделения.

— Было бы неплохое, не то слово — через две ступеньки разом. На той неделе прошел психологов, полиграф — все было по зеленой. Но теперь чем бы ни кончилось, скорее всего, завернут. Хорошо, если нынешнюю должность сохраню, а то и вовсе погоны.

— Да что случилось-то?

Леха вместо ответа протягивает свой телефон с включенным видео. На фоне казенных болотно-зеленых стен стоит тщедушный мужичок с голым торсом: и лицо, и корпус щедро покрыты кровоподтеками. Или профессионально наложенный грим, или кто-то от души отмутузил бедолагу.

Судя по интонациям, мужичок тараторит заранее выученный текст:

— Данные побои были мне нанесены во время заключения в СИЗО номер шесть майором полиции Быковым Алексеем Михайловичем. Майор Быков требовал от меня подписания признания в совершении преступления по статье 158 часть 4. При попытках отказа угрожал, цитирую «не подпишешь — живым отсюда не выйдешь, гнида».

— Та-ак… Хреново. Слушай, Леха, ну давай прижмем этого деятеля. Пусть заберет заявление, или как там у вас.

— Я тебе сколько объяснял — нельзя «забрать заявление»! Можно встречку написать… встречное заявление. Типа терпила пишет «прошу по моему заявлению дальнейших проверок не проводить, в полицию обратился поспешно, не разобравшись в ситуации. В действительности телесные повреждения средней тяжести были мною получены при падении с лестницы, претензий ни к кому не имею». Эй, молодой человек, принесите еще водки.

— Ну! Прессанем жучилу, и пусть напишет вот это все.

— Вот поэтому я и не хотел ничего тебе говорить, — Леха устало прикрывает глаза ладонью. — Ну где ты этого нахватался — прессанем? Скажи еще, применим побои, чтобы заставить отозвать заявление о побоях… Да мне сейчас в церковь впору бежать и свечку за его здоровье ставить. Потому что если с ним еще что-то случился, хотя бы один волос с его тупой башки упадет — это будет гвоздь в крышку моего гроба. Ни мне, ни тем, кого со мной хоть как-то можно связать, к нему на пушечный выстрел подходить нельзя. Я доступно изложил?

— Доступно, успокойся… Ну, давай подумаем. Вряд ли он это из мести лично тебе, правда? Значит, кто-то у него эти показания купил. Или надавил на него. Есть идеи, кто это мог быть?

— Да какие там идеи… — Леха опрокидывает в себя рюмку. — Я просто знаю, кто это. Тут, как бы, без вариантов. Начальник мой, сука, непосредственный. Селиванов его фамилия. Все знали, что в замы по оперативной работе он должен был идти. Очевидная такая карьерная, мать ее, траектория. И когда решили назначить меня через его голову, ясно стало, что так он этого не оставит. И все-таки подставы такой я не ожидал…

— Ну слушай, давай я подключу свои связи. Пусть одни люди из одного учреждения решат вопрос.

— Даже не думай! Вот зря я перед тобой сопли распустил. Знал же, что захочешь отчудить что-то. Во-первых, не факт, что эти твои одни люди проникнутся судьбой провинциального мента настолько, чтобы влезать в наши местечковые разборки. Ты для них, может, и важен, но не настолько, как воображаешь. А главное — если они правда вмешаются, мне хана как профи.

— Это еще почему?

— Ну как объяснить? Понимаешь, если в детском саду Вася накостыляет Пете, значит, Петя — враг Васи. А вот если Петя наябедничает воспиталке, то станет врагом всей группы. Сечешь?

— Господи, вот вроде серьезная контора, а живете по детсадовским понятиям… Да понял я, понял. Стучать западло. Значит, прижимать надо этого Селиванова? У тебя что-то на него есть?

— Если бы было, разве я бы кушал водку? Эй, официант, куда побежал? Еще неси, чо рюмки крохотные такие? Селиванов, сука, прошаренный. На него вряд ли в принципе что-то есть.

— Так бывает, чтобы на человека ничего не было?

— А ты как думаешь? Если у человека работа — раскрывать и доказывать преступления, и он в этой работе хорош, думаешь, он не знает, как провернуть дело, чтобы никто ничего не раскрыл и не доказал? Из оперов самые опасные преступники выходят.

— Да быть не может, чтобы на человека ничего не было. Никто не безгрешен, и все оставляют какие-то следы. У меня есть… спец знакомый, очень крутой детектив… детективша… короче, круче меня раз в сто в этом деле.

— Только без самодеятельности вашей этой! Никакой слежки, взломов — спалитесь мигом. Ищите в открытых источниках. Вряд ли что-то раскопаете. Ну да попытка не пытка. Эй, официант, еще водки!

— И мне тоже. Да несите графин сразу, что уж там… И мяса там, овощей — сообразите чего-нибудь.