Заседаний не было.

Работаю, подозреваю, сейчас я еще хуже, чем было до череды унизительных «комплиментов». Но и обижаться на них теперь… Даже не стыдно, нет. Мне до отчаянья хочется плакать. Не знаю, как держусь.

Я перевернула вверх дном сумку, квартиру, но конверта не нашла. Придя сегодня утром на работу в семь – перевернула и свой кабинет тоже. Конверта нет.

Мой дурацкий легкомысленный демарш теперь кажется чуть ли не самой большой в жизни ошибкой.

В ушах пульсом, судейским молоточком, а может быть автоматной очередью бьется «отвечаешь головой».

Я корю себя без остановки и надежды на обнаружение выхода. Вот оно тебе надо было, Юля? Выпендриваться? Корчить из себя резкую-дерзкую? Ты же не такая, блять. Ты же не такая…

Пальцы начинают подрагивать. Чтобы никто из сотрудников суда не заметил, я опускаю вилку на свою тарелку и натянуто улыбаюсь Аруне:

– Не верю в разлад. Просто может быть времени мало…

Я даже если хотела бы, не смогла бы вспомнить, когда видела ее в последний раз. До выходных за городом или после?

Скучаю по времени, когда могла страдать из-за того, что он мутит с прокуратурой. Не верится, что те самые времена, казавшиеся в моменте настоящим дном, закончились всего лишь вчера.

И вот теперь я правда на дне.

Тарнавский скоро попросит вернуть ему документы. А я их потеряла.

Тянусь к сумке и достаю наличку. Подсовываю ее Марку.

– Заплатишь за меня, пожалуйста? Я доесть не успеваю. Бежать уже надо.

Читаю во взгляде прекратившего жевать Марка удивление, но он ничего не спрашивает, а просто кивает.

– Спасибо, – дергаю губы уголками вверх и быстро встаю, потухнув.

На самом деле, никуда мне не надо. Я просто сидеть не могу в окружении людей. Тошно.

Возвращаюсь в суд. Игнорирую намек на флирт от охранника, пустившего меня однажды в субботу. На автомате передвигаюсь по коридору, но не сворачиваю в свою приемную, а следую дальше – до уборной.

Закрывшись в ней, сажусь на крышку ставшего родным уже унитаза. Сумка опускается в угол. Я падаю лицом в раскрытые ладони.

Стараюсь хотя бы на время себя успокоить, потому что паника подкатывает практически без остановки.

Я уже миллион раз распяла себя за безалаберность. Не получается защищаться даже в своей голове.

Ты не должна покрывать судью в его грязных делах? Тогда и конверт брать была не должна. А ты взяла, Юля. И где он сейчас?

В случайности я больше не верю. Его кто-то забрал. Еще в суде или… Лиза.

Мысли о подруге доставляют парализующую боль. Она не могла.

Она. Не. Могла.

Или могла?

Она не в курсе.

Или в курсе?

Я ушла в туалет, что ей стоило открыть сумку и забрать конверт с красноречивой подписью «Смол.»?

Любовь ко мне? Преданность нашей дружбе?

Смешно.

Она сделала бы все, что ей сказал отец.

Может и подружилась со мной для этого…

Жмурюсь сильно-сильно. Хочу к маме. Лечь под боком. Заснуть. Проснуться в своем счастливом детстве.

В глазах собираются слезы. Но слезы – это слабость. А право на слабость у меня отобрали.

Вытираю влагу. Прокашливаюсь.

Встаю и решительно толкаю дверь.

Зайдя в приемную, чувствую себя почти стабильной. Знаю, что это временное состояние и скоро опять накроет. Но держусь за него.

Дверь из кабинета Тарнавского открывается, он ступает мне навстречу.

Волна холода безжалостно выбивает дух. Не знаю, как стою. Да и зачем.

Выдерживаю на себе внимание. Не могу думать, что значит молчание.

– Вы что-то хотели, Вячеслав Евгеньевич? – Раньше бы, возможно, отпустила колкость в стиле «ну насколько может помочь ваша соу-соу помощница», но сейчас уже неуместно.

Помощница-то правда соу-соу.

– Кофе сделать, – ровный тон ни черта не успокаивает.

Я киваю и, качнувшись в сторону кофемашины, торможу.

Мое: «я сейчас сдел…», обрубает безапелляционное:

– Я сам в состоянии.

Вздыхаю. Разворачиваюсь. Сажусь на рабочее место.

Включаю компьютер. Пока жду загрузки, перекладываю бумажки. Честно говоря, бездумно.

Моя и без того явно небезупречная работа стала еще и медлительной.

Кофейный аппарат жужжит. Тарнавский давит своим присутствием в моем пространстве.

В голове рисуются ужасные картинки его подставы, причиной которой стану я. Но как представлю, что мне нужно ему признаться…