– Твой отец – невероятно проницательный человек. Он был прав, когда решил уйти в лес, – без улыбки завершил спор Костя.

Я надулась и отвернулась от него, не желая признавать поражения, а потом подумала: ведь точно такой же выбор сделала и я, вернувшись сюда. В безопасное место.

После чаепития и разговоров наступало время работы. За несколько часов, которые оставались до вечера, Костя успевал переделать кучу дел. Он обожал возиться с инструментами и деревом, а поскольку всё вокруг было сделано из дерева, ему всегда было чем заняться. Он починил покосившуюся дверь в сарай, залатал крышу в курятнике, поменял подгнивший пол в бане. И я таяла от тихого восторга, наблюдая, как он, закатав рукава рубашки, чёткими размеренными движениями строгает доски из сосны или орудует молотком и гвоздями.

Я не могла понять, как в одном человеке уживается так много всего: Питер и провинциальная школа, мечты о служении церкви и призвание быть учителем, умение обращаться с рубанком и неумение ловить рыбу, грубость и искренность. И это завораживало меня. Мне хотелось изучать его, исследовать, подсматривать, чтобы докопаться до самой сути, познать её.

Костя же оставался самим собой. Подшучивал над моей наивностью, разносил в пух и прах плохие книги, всё, за что бы ни брался, делал на совесть. А потом, во время очередного чаепития, он рассказал свою историю, и я многое поняла.

Он родился в профессорской семье: отец возглавлял кафедру квантовой механики в Санкт-Петербургском государственном университете, мама там же преподавала английский язык. Костя был единственным ребёнком в семье, и на него возлагали надежды, которых он не оправдал. Точнее, отказался оправдывать.

– У меня не случилось того, что принято называть подростковым бунтом, – рассказал он. – И даже когда отец, учёный до мозга костей, запретил поступать в духовную академию, я смирился, возможно, потому что перед этим меня бросила девушка, которая тоже не оценила моего желания стать священником. Но кажется, я об этом уже говорил.

Отец хотел, чтобы я занялся наукой: стал физиком или математиком. Но мне всегда были интереснее люди, чем цифры. Тогда я, чтобы насолить отцу, подал документы в педагогический университет и поступил. Мне показалось, что миссия учителя максимально близка миссии священника.

И знаешь, что произошло дальше? После первого курса мы пошли в поход. Я, ещё один парень из нашей группы, нас было всего двое, и пять девчонок. Мы с Филом считали себя крутыми и были уверены, что покажем класс, станем героями, покорителями горных вершин, и наши одногруппницы превратятся в преданных фанаток.

Дело было в Крыму. Не знаю, сколько раз я чуть не сдох во время восхождения, но после недельного похода понял, что я полный слизняк. А девушки как назло подобрались крепкие. Они и рюкзаки свои тащили, и еду готовили, и посуду мыли, и палатки ставили не хуже нас с Филом. А однажды я заехал топором себе по пальцу и чуть не отрубил фалангу… И дико разозлился. На родителей – за то, что вырастили бесхребетную амёбу, на себя – за то, что ничему в этой жизни не научился, на баб, которые смеялись надо мной. В общем, в том походе всё изменилось.

Вернувшись в Питер, я отложил гитару, портвейн и тусовки, побрился налысо, пошёл в спортзал, а следующим летом устроился на работу грузчиком в продуктовый магазин. Чуть не бросил учёбу, настолько мне стала противна вся эта высоколобая дурь. Кое-как дотянул до диплома, уверенный, что ни одного дня не проработаю по профессии. На последнем курсе женился на самой красивой и самой глупой девчонке нашего потока. С родителями разругался вдрызг.

А жизнь-то слаще не стала. Элька погуливала, деньги тратила лихо и незатейливо, как картёжник. Я пошёл работать менеджером. Сначала в фирму, торгующую компьютерными комплектующими, потом – на производство медицинской одежды. Нигде подолгу не задерживался, потому что становилось по-питерски экзистенциально тоскливо.

Однажды, возвращаясь домой после работы, я решил прогуляться пешком и наткнулся на набережной на Эльку, в засос целующуюся с Филом. Ага, тем самым, с которым мы в Крыму по горам лазили.

Я даже не удивился. Но так тошно стало, словно жизнь кончена, а я так ничего стоящего и не сделал. Пошёл домой, вещи собрал, написал жене сообщение, что ухожу, и отчалил. Квартиру мы снимали, платил за неё я, но меня не слишком волновало, куда Элька пойдёт. В конце концов Фил приютит.

Несколько дней я бродяжничал. Благо, были выходные, лето. Шлялся по окраинам, впитывал неизведанный дух питерских спальных районов. Возвращался на Петроградку. Бродил по дворам, заглядывал в чужие окна. Кладбище на Ваське стало моим пристанищем. С мёртвыми не страшно даже ночью. С живыми страшнее. И знаешь, в один момент, когда я шёл по Невскому, слившись с толпой безымянных, безликих, разноцветных людей, вдруг понял, что хочу уехать отсюда. Как можно дальше. Туда, где вообще нет людей. Меня вынесло на мост Ломоносова, и тут я понял: в Сибирь! Спасибо, Михайло Васильич!

Уволился с работы и поехал к родителям. Попросил прощения за всё и сел на самолёт. Сначала в Новосибирск, потом на Алтай. Здесь и осел, когда нашёл работу в школе. И знаешь, за три года ещё ни разу не пожалел.

Здесь всё по-другому. Другие ценности, другие вкусы, другой воздух. Время и то течёт иначе. Я наслаждаюсь простыми вещами: книгами из крошечной библиотеки, улыбками учеников, парным молоком, которым меня угощает баба Валя. А ещё горами и лесом. При любой возможности, и зимой, и летом, я беру палатку и иду куда глаза глядят. Только тут, в полной тишине и наедине с собой, я чувствую, что живу по-настоящему, и что всё было не зря.