Между ними встает отец. Он тоже ржет как ненормальный.

— Тихо, тихо, тихо, осадите коней-то, — говорит он, взяв каждую за плечо и разводя по сторонам. — Боже святый всемогущий, вы гляньте, какие у нас тут злюки! Отставить мне тут. Этим пусть большие пацаны-петухи занимаются. Вы-то слишком красотки обе, чтоб такие личики портить. Все хорошо, Мэвин, любушка?

Мэв разражается слезами. Трей сбрасывает с плеча отцову руку и идет к мойке сполоснуть лицо. Ей кажется, будто она тонет, с каждой секундой все глубже в болоте, будто гора засасывает ее в себя.

По дороге из дому Джонни сует голову в комнату к Трей, где та закрылась, чтоб убраться ото всех. Мэв — в душе и торчит там уже какое-то время. Трей готова спорить на деньги, что Мэв расходует всю горячую воду нарочно.

— Вот ты где, моя женщинка-дикарка, — говорит отец. Навел сплошной марафет — свежая рубашка, волосы уложены привлекательной волной; Трей улавливает его лосьон после бритья. Вид у отца такой, будто он собрался на свидание. — Так, делай как мамка велит, пока меня нет, и присматривай за малышней. И не цапайся с Мэв. Она чуток нервная, ну. Она ж не виновата, что не такая взрослая и храбрая, как ты.

Трей пожимает плечами. Вычесывает Банджо. Обычно он упивается вниманием и повертывается и так и эдак, чтобы Трей не пропустила лучшие места, но сегодня псу слишком жарко и он в силах только лежать, будто расплавленный. Трей прикидывала, не сложить ли вычесанную шерсть к Мэв в постель, но подобная детсадовская херня не по делу в том положении, в каком они оказались.

— И не морочь себе голову, вот что, — говорит отец, грозя ей пальцем. — Никто ничего сегодня ночью не устроит. Они все разошлись хорошенько отсыпаться — после вчерашних-то проказ. И ты давай тоже.

— Почему мне-то нельзя на улицу?

— Ну чего ты, — укоризненно говорит Джонни. — Я понимаю, ты по своим приятелям скучаешь, но тебе чуток ответственности не повредит. Всего на один вечер, а завтра уже гуляй сколько влезет.

Трей не откликается. Джонни меняет тон.

— Ай солнышко. Жуть как трудно быть старшей, а? Вот классно-то будет, когда Брендан набродится вволю и вернется домой. Опять в младших станешь, пусть у парня-бедолаги голова болит.

Думать о Брендане Трей не желает. Не отрывает взгляда от Банджо.

— А пока, — говорит Джонни, — ты остальным говори, что все шик. Потому что так оно и будет. Я сегодня свою часть дела сделаю, а ты свою — завтра, и все у нас покатится дальше как по писаному, и глазом моргнуть не успеешь.

— А твоя часть какая? — спрашивает Трей.

— Ай, — отвечает Джонни, постукивая себя пальцем по носу, — так тебе все и скажи. То-сё, пятое-десятое. Ты, главное, отдохни, у тебя завтра денек плотный. — Подмигивает Трей, показывает ей большой палец и удаляется.

Укладываться Трей не хочет, но после прошлой и позавчерашней ночи по-другому не в силах. Вплывает в потную дрему и выплывает из нее, вздрагивая, настораживается, улавливая звуки то ли наяву, то ли во сне — закрывается дверь, чужой голос говорит ей на ухо: «Стоп», — вспышка света, настойчивый овечий клич — и опять ее утаскивает в дрему, где все это гаснет. Мэв ворочается и горестно бормочет.

В десятый раз полупроснувшись и разглядев по краям занавесок рассвет, Трей заставляет себя сесть. В доме тихо. Когда все проснутся, быть дома она не желает — чтобы отец приобнимал ее за плечи и отдавал приказы, а Мэв дулась и ныла, чтобы он обратил на нее внимание. Трей выносит ботинки в кухню, кормит Банджо и, пока он ест, мажет себе маслом несколько ломтей хлеба. Найдет себе место в теньке, где поесть и подождать, когда проснется Арднакелти, чтоб начать оценивать ущерб.

Ее все еще не оставляет проблеск надежды, что отцу действительно удастся вернуть план в нужную колею. Как она и говорила Келу, плести небылицы он мастак, и подстегивает его отчаяние — может, у него и впрямь получится. Проблеск тусклый и делается все блеклее, стоит Трей вспомнить столп огня во дворе, но ничего другого у нее нет, а потому она его бережет.

Блеяние, что она слышала в ночи, — настоящее: несколько черномордых овец, у каждой на правой ляжке клякса красной краски, топчутся по двору, жуют что удается найти. Отара Малахи Дуайера опять нашла брешь в загоне — или проделала новую. Под счастливое завывание Банджо овцы торопеют и устремляются к деревьям. Трей пересматривает свой план. Малахи ей нравится, он всегда слал ее с поручениями, когда была мелкой, и держится правила горных жителей: не задавать вопросов. Не херней страдать она будет, пока все спят, а сходит на гору и скажет Малахи, что у него овцы разбежались. К тому времени, как поможет ему их согнать, уже будет в самый раз идти к Норин.

Она и за ворота не успевает выйти, как потеет. Солнце только-только встало, но сегодняшний горный ветерок едва шевелится, а небо такое тяжкое, что Трей чувствует, как оно давит ей на барабанные перепонки. Гроза — вот что всем необходимо, но небеса всё так же бездумно пусты, как и все последние недели напролет.

По мере того как они приближаются к развилке, где их дорога сливается с той, которая вьется вверх в гору, Банджо напрягается и тянет нос вперед. Затем скачет галопом за поворот и исчезает.