— Ей пятнадцать, — напоминает Лена. — Нам крепко повезет, если она в ближайшие годы поверит хоть слову кого угодно из взрослых.

— Ты ей скажи, — повторяет Шила. Колупает что-то вроде как присохшее к ее кружке, оно ее, судя по всему, раздражает. Вопли снаружи прекратились. — Я его один раз бросила, — говорит. — Посреди ночи. Он спал, пьяный. Детей в машину усадила, всех четверых, еще до Лиама с Аланной, и уехала. Помню в основном, как оно было тихо: дождь в лобовое стекло и ни единой души на дорогах. Дети уснули. Я ехала и ехала, много часов. В конце концов развернулась и прикатила обратно. Не нашлось такого далека, чтоб оно того стоило.

Пальцы ее замерли на кружке.

— Чувствовала себя первостатейной, блин, идиёткой, — говорит она. — Да он и не узнал все равно. Я тому и рада. Иначе он бы меня на смех поднял.

— Если надумаешь, чем я тебе могу помочь, — говорит Лена, — ты мне скажи.

— Может, — говорит Шила. — Спасибо за повидло. — Встает и принимается убирать со стола.

Кел моет посуду после обеда, и тут заявляются Трей с Банджо. С грохотом распахиваемой двери на него накатывает облегчение до того несоразмерное, что чуть не сшибает его с ног.

— Эй, — говорит он. — Сто лет, сто зим.

Трей вперяет в его пораненное лицо долгий непроницаемый взгляд, но затем он соскальзывает прочь.

— Я вчера заходила, — уведомляет его она. — Тебя дома не было.

То, что она вообще зашла, — дело хорошее, но Кел не в силах разобрать по ней, со столярными целями она вчера заглядывала или хотела потолковать.

— Что ж, — говорит он. — Теперь я тут.

— Ну, — говорит Трей. Садится на корточки, чтоб ответить Драчу на приветствие и почесать ему брылы.

Ничего с собой не принесла. Келу обычно не нравится, когда Трей объявляется с едой, — платы за вход ему не надо, — но сегодня он бы порадовался пачке печенья, или куску сыра, или чему угодно еще. Это бы значило, что она собирается остаться подольше.

— Что с лапой? — спрашивает он, показывая на Банджо.

— Споткнулась об него, — отвечает Трей чуть слишком поспешно. — Но тому уж несколько дней. У него все шик. Ветчину выпрашивает.

— Ну, это у нас есть, — говорит Кел. Идет к холодильнику и бросает Трей упаковку. Спрашивать малую про губу не пытается, там вроде более-менее зажило. Судя по всему, сегодня все вежливые и никто никого и ни о чем не спрашивает. — Хочешь поесть чего?

— Не. Обедала. — Трей плюхается на пол и принимается кормить Банджо кусочками ветчины.

— Нет, спасибо, — машинально поправляет ее Кел, не успев осечься.

Трей закатывает глаза, что Кела несколько утешает.

— Нет, спасибо.

— Аллилуйя, — говорит Кел, извлекая холодный чай. Его тон ему самому кажется фальшивым. — Наконец-то. Вот, попей. В такую погоду если не пить все время, усохнешь.

Трей вновь закатывает глаза, но холодный чай выхлебывает залпом и тянет стакан за добавкой.

— Пожалуйста, — добавляет она, подумав.

Кел наполняет ей стакан еще раз и наливает себе. Понимает, что ему надо с ней поговорить, но сперва, опершись о кухонную стойку, дает себе минуту просто на нее смотреть. Малая опять выросла из своих джинсов — видны щиколотки. В прошлый раз Шила, прежде чем купить новую пару, не замечала несколько месяцев, от Келовой благотворительности же Трей отказывалась, и Кел пытался измыслить некий вариант, как заикнуться об этом при Шиле так, чтобы не показаться извращенцем, который заглядывается на ноги подростков. Тогда он поклялся, что в следующий раз съездит в город и купит эти чертовы джинсы, а не понравятся они малой — пусть скормит их свиньям Франси.

— Я видала отца ночью, — говорит Трей. — Когда он домой пришел.

— А, да? — говорит Кел. Тон держит ровный, хотя говнец этот явно никакой беды в том, чтобы сказать ребенку, кто нанес ущерб, не усмотрел и тем самым загнал малую между молотом и наковальней.

— Ты его поколотил будь здоров.

Два года назад она бы сказала: «Ты его отметелил в говно» или что-то вроде того. Вот это «будь здоров» — Келово.

— Мы подрались, — говорит он.

— Чего это?

— Разошлись во мнениях.

Судя по напряжению в скулах, Трей пришла по делу, с которым надо разобраться.

— Я не ребенок, бля.

— Я знаю.

— Так чего побил-то его?

— Ладно, — говорит Кел. — Не нравится мне, во что твой отец играет.

— Это не игры.

— Малая. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Чего тебе не нравится?

Кел обнаруживает, что опять очутился там, куда Трей его то и дело загоняет, — в такие места, где он беспомощно и отчаянно остается без почвы под ногами, именно тогда, когда жизненно важно не облажаться. Что тут сказать, чтобы ничего не испортить, Кел понятия не имеет.