На гору Лена не ходила давно. Пока была буйнокровным подростком, в поисках мест, где шататься, они с подружками залезали сюда вытворять всякое, на чем не хотели быть пойманными, а в скверные месяцы после смерти Шона она здесь гуляла иногда по полночи, пытаясь вымотаться, чтоб удалось заснуть. В обоих возрастах она знала, что на горе может быть опасно, и не возражала против рисков, хоть и по-разному. На ум ей приходит, что, не считая визитов к Шиле после рождения каждого ее ребенка, на холодную голову Лена сюда, может, ни разу и не забиралась.

От солнца и жары гора кажется более, а не менее опасной, словно смелеет, больше не прячет угроз — наоборот, выставляет их напоказ, словно берет «на слабо». Вереск на болотах от каждого шевеленья ветерка хрустит громко — Лена быстро оборачивается, а там никого; настоящие тропы и ложные смотрятся коварно неразличимо, вьются среди деревьев; обрывы явлены четко, зачахшая поросль не прикрывает их, они слишком близко от тропы. Из-за жары Лена оставила собак дома, а теперь слегка об этом жалеет. Гора сегодня ощущается как место, где компания бы не повредила.

Впрочем, дом Редди она отыскивает и время выбрала подходящее. Позднее утро, все уже занялись своими делами. Двое лохматых детей, чьи имена она не может вспомнить, карабкаются по самодельной лазалке, смастеренной из деревяшек и металлического лома, но Банджо не видать, а когда Лена спрашивает, дома ли их отец или Трей, они качают головами, продолжая висеть на лазалке и таращиться.

Дверь и впрямь открывает Шила, в руках у нее картофелечистка, лицо настороженное. При виде Лены настороженность усиливается. Ничего личного — это машинальный отклик на что угодно, возникающее внезапно.

— Принесла вот, — говорит Лена, извлекая банку ежевичного повидла. Лена его варит в первую очередь потому, что любит именно свое, но вполне учитывает и другие его полезные свойства. — Трей твоя, когда у меня на днях была, попробовала и обалдела от него, я ей пообещала дать банку, да забыла. Ни от чего тебя не отрываю?

Шила опускает взгляд на картофелечистку. Секунда уходит у нее на то, чтобы вспомнить правильную формулировку.

— А, нет, — говорит она. — Все шик. Заходи, чаю выпьешь.

Лена садится за кухонный стол, задает невинные вопросы о детях, а Шила убирает картошку и ставит чайник. Полжизни назад Лена взялась бы за нож и резала бы почищенную Шилой картошку. Лене жаль, что так не получится, — беседа текла б легче. Но они с Шилой больше не в тех отношениях.

Уже не вспомнить, когда они последний раз виделись. В деревню Шила спускается редко, обычно к Норин за всем необходимым засылает Трей или Мэв. Лена предполагает, что дело в гордости. В свое время Шила была не просто красотка, а красотка веселая, гораздая до всякого смеха, и от любых тревог отмахивалась на том основании, что все должно сложиться шикарно, а в Арднакелти навалом завистников, кого оптимизм уязвляет лично; Лена прикидывает, что Шила не желала, чтоб они мусолили то, что осталось от всего былого. Теперь же, глядя на нее, Лена соображает, что у Шилы, может, просто сил нет на такую прогулку.

Шила ставит чай на стол. Кружки со старомодными рисунками зайчиков среди полевых цветков, поблекшими от мытья.

— Для чая-то жарковато даже, — говорит.

— Кел сейчас со льдом его делает, — говорит Лена. — Без молока, само собой, просто жиденький, с сахаром и лимоном, и держит в холодильнике. Жара-то мне ничего, но ледяной чай, признаюсь, ценю.

— Не выношу эту жару, — говорит Шила. — Все пересохшее насквозь, и ветер всю ночь грохочет. Из-за шума спать не могу.

— Кое-кто вентиляторы себе завел. Они шум глушат — ну или хоть отчасти.

Шила пожимает плечами.

— Может быть. — Отхлебывает чай, мерно, механически, словно выполняет очередную задачу, с какой надо за сегодня управиться.

— Джонни выглядит хорошо, — говорит Лена. — Лондон ему в самый раз.

— Джонни такой же, каким был всегда, — говорит Шила без выражения. — Лондон тут ни при чем. Он один и тот же, куда б ни подался.

Терпения у Лены и с самого начала недели не завались, и от прогулки в гору его не прибавилось. Она отставляет светский треп, какой в любом случае явно никуда не ведет.

— Я к тебе вот с чем пришла, — говорит она. — Если тебе в чем помочь, скажи.

Шила поднимает взгляд и смотрит на Лену в упор.

— В чем же мне помочь-то можно?

— Не знаю, — говорит Лена. — Может, тебе переждать где надо чуток.

Уголок рта у Шилы ползет вверх, словно бы ей забавно.

— Ты. Примешь меня и четверых детей.

— Место найдется.

— Мы тебе ни к чему.

Лена Шиле врать не хочет.

— Я тебя приму с радостью, — говорит она.

— С чего это мне уезжать? Он меня не бил. И не будет.