– Но почему бы вам самой не обратиться к нему?

– Государь запретил мне, – призналась императрица. – Но я уверена, что если кто-то может помочь, то только внук и истинный наследник великого Мастера!

– Ваше величество, – немного поразмыслив, осторожно ответила Саша, – я не могу говорить за Мартемьяна. В конце концов, мы еще не женаты, но…

– Что?

– Насколько я успела изучить своего жениха, если есть хоть малейшая надежда, он не отступит и не станет отказываться.

– Благослови вас Бог за ваши добрые сердца!

– Подождите, государыня. Если ваш супруг запретил вам, вполне вероятно, он отдал такой же приказ и Марту. Сами понимаете…

– Я обещаю вам любую защиту!

– Нет, давайте сделаем по-другому. Если я не ошибаюсь, у цесаревича скоро практика в воздушном флоте?

– Совершенно верно!

– Вы сможете добиться, чтобы он проходил ее на корабле Марта?

– Но зачем?

– Они будут вместе, их ауры будут соприкасаться, а там кто знает… Возможно, это окажется достаточным для… осуществления вашей мечты.

– Хм, – задумалась Евгения Федоровна. – А ведь это может сработать, и при этом никто не сможет сказать, что Колычев проигнорировал повеление императора… Отлично придумано, моя девочка!

– Так вы сможете организовать этот перевод?

– Поверь мне, милая, – холодно блеснули глаза царицы, – если это возможно, то я это сделаю!

– Но вы же понимаете, что нет никаких гарантий? – спохватилась Зимина.

– Конечно. Я же не дура. Но если есть хоть малейший шанс, я сделаю все, чтобы им воспользоваться!

– Я буду молиться за успех этого дела.

– Я тоже, хотя, говоря по совести, не припомню, чтобы от этого занятия был толк. Но в любом случае спасибо тебе. Я умею ценить верных людей и не забуду твоей услуги. А уж если все получится, то моя благодарность будет просто безграничной!

– Для меня и моего жениха нет большей награды, чем служить вашему величеству!

– Конечно, – кивнула царица, – а теперь давай прощаться. Провожать меня не надо.

С этими словами государыня обняла и поцеловала свою фрейлину, после чего вышла вон, осторожно притворив за собой дверь.

Изучавший, как и большинство его сверстников, катехизис цесаревич хорошо знал, что жизнь – это подготовка к загробному существованию, ожидание неминуемой смерти и вообще страдание. Поэтому надо постоянно быть готовым ко всяческим неприятностям и, коли уж они случились, стоически их переносить. Но это в теории, а на практике…

Так уж случилось, что истинное предназначение оберега, висевшего у него до сих пор на шее, Николай узнал как бы не последним. Началось все с того, что Марцева просто сняла его и стала исследовать. Потом появилась матушка, поднялась некоторая суматоха, впрочем, быстро затихшая. Затем оказалось, что один из ассистентов целительницы не кто иной, как его новый приятель Колычев.

– Все будет хорошо, – шепнул ему Март, спустив на секунду свою маску, но тут же вернул ее назад, сохраняя инкогнито.

Было странно, но Коля ему поверил. Была в этом молодом человеке какая-то непонятная внутренняя сила и убежденность. К тому же он оказался одним из немногих его знакомых, кто вообще никогда не лгал. Потом он вернулся во дворец и снова остался один. Где-то совсем рядом плакала матушка, сердито сопел отец, а за высокими створчатыми дверями слышалось назойливое дыхание любопытствующей прислуги. Затем все кончилось, и снова нацепившая на свое красивое лицо маску императрицы объявила ему волю отца, так и не нашедшего в себе сил сделать это лично.

– Вести себя по-прежнему, тайну амулета хранить до особого распоряжения и вообще делать вид, что ничего не произошло!

– Какую тайну? – не понял цесаревич.

И тогда она ему все рассказала, не утаивая ни единой подробности. О том, как заказывался злополучный артефакт, какую роль в этом сыграла его августейшая родня, и что в результате получилось.

Когда слова в его сознании обрели смысл и вес, то цесаревич одновременно ощутил два строго противоположных и одинаково сильных чувства. Горечь и облегчение. Горечь от неизбывности и трагичности предательства, случившегося много лет назад, и облегчение, что отсутствие у него Дара – не его вина, и больше отец никогда не сможет упрекнуть, пусть даже мысленно, своего сына в недостаточном старании или слабости.

Первые три дня наследник провел в состоянии, близком к прострации. Он механически вставал, ел, одевался, участвовал в церемониях, затем шел заниматься и даже отвечал, хоть частенько и невпопад, на вопросы преподавателей.

Под утро четвертых суток жизни «после» ему приснился необычайно яркий сон-видение. Он летел выше облаков. Земля напоминала с такой высоты топографическую карту. А рядом парил огромный сокол, его сапфирово-синий огромный глаз сиял в лучах необыкновенно яркой, какой-то золотисто-алой, испещренной шрамами луны.