«Ты не можешь вечно оставаться вдали от семьи. Даже если они несовершенны, а твои чувства имеют вескую причину, они все равно любят тебя и по-своему очень заботятся. Не отказывайся от них раньше, чем попытаешься изменить ваши отношения».

– Ч-что вы здесь делаете? – выдавила я из себя. Слова давались с трудом.

– Пора нам поговорить, – мягко, но строго сказал отец. Я так давно не слышала его серьезный тон. «Я соскучилась по нему», – глупо отметила про себя. Мне не хватало его суровой любви. Не хватало его «какой-угодно-любви».

– Мы не разговаривали с того ужасного дня, когда ты приехала в Техас на несколько часов. С тех пор как… – Мама судорожно вздохнула, остановившись на полуслове.

С тех пор, как дала понять, что не считаю их семьей, ведь они не заметили нападок Крейга.

Но с того времени я добилась определенного прогресса. Поняла, что, возможно, за тот конкретный проступок мне стоило злиться не только на них. У моей семьи свои недостатки: они вмешивались в мою жизнь, в мои решения, в мое благополучие, подрезали мне крылья, посадив в красивую золотую клетку. Но, как сказала Илона на одном из наших многочисленных сеансов, они не были злонамеренно жестокими, даже если жестокость и имела место. А Крейг приставал ко мне, специально улучив момент, чтобы не вызывать у них никаких подозрений.

Я перевела взгляд на Геру, вскинув бровь.

– Где твой муж?

Ответ был мне уже известен. Хоть раз в жизни я стала язвительной сестрой. Гера поджала губы и опустила взгляд.

– Сейчас он живет у родителей. Внес залог сразу после ареста.

– Вероятно, впервые в жизни ему пришлось почувствовать какой-то дискомфорт.

– Ты собираешься довести судебное разбирательство до конца? – спросила моя сестра.

Я скромно улыбнулась и ответила:

– Вопреки распространенному мнению, я всегда довожу начатое до конца.

– Мы разводимся, – выпалила Гера.

– Конечно. – Меня не тронули ее слова. – Если останешься с ним после случившегося, это отразится на твоей репутации. Появится много ужасных заголовков.

– Так вот что ты думаешь? – У Геры отвисла челюсть.

Я пожала плечами.

– Послушай, Хэлли, мы бы хотели поговорить с тобой внутри, в более уединенной обстановке.

Папа выглядел таким потерянным, таким выбитым из колеи, что меня пронзил укол вины. Я никогда не видела его настолько не в своей тарелке.

Не думала, что в моей квартире хватит места для всех, но все равно вставила ключ в замок и начала возиться с ним, когда он застрял. С досадой я объяснила:

– Сложный замок.

Отец вторгся в мое личное пространство, схватился за ручку и взял у меня ключ.

– Секрет в том, что нужно потянуть ручку на себя, а ключ засунуть как можно глубже, прежде чем повернуть.

Он без труда открыл дверь.

Скептически нахмурившись, я спросила:

– Откуда тебе это известно?

– Подростком я подрабатывал слесарем каждое лет-о.

– Я понятия не имела.

– Все потому, что я почти никогда не говорил с вами, девочки, ни о чем важном. И мне бы хотелось это изменить. А теперь зайдем.

Мы все вошли в мою гостиную. Я не стала извиняться ни за размеры своей квартиры, ни за ее состояние. Или за то, что диван выглядел так, словно его лучшие времена пришлись на девяностые.

Мама с Герой сели на мой крошечный диван, а отец занял единственный табурет возле уголка для завтрака. Я приземлилась на двухспальную кровать.

Отец переглянулся с мамой и Герой. Мне всегда представлялось, что они одна команда, независимая от меня во всех отношениях, формах и проявлениях. Так казалось и сейчас. Будто они говорили на каком-то тайном языке одними только глазами.

– Я начну, – решительно сказал папа, когда мама с Герой смущенно отвели взгляд. – Вся семья задолжала тебе извинения, Хэлли. И думаю, что самым подходящим для извинений временем был тот день, когда ты приехала в Техас и рассказала нам о Крейге. Мы были так потрясены, так злы – на него, на себя, – что ярость затмила трагедию. К тому времени, когда мы пришли в себя, переварили все, что было сказано и сделано, ты перестала отвечать на наши звонки. Рэнсом посоветовал нам дать тебе личное пространство…

При упоминании его имени мое сердце сжалось. Но лицо не дрогнуло.

– И мы дали его тебе. Мы продолжали звонить, но не приближались. Пока не стало ясно, что ты не хочешь иметь с нами ничего общего – возможно, навсегда. Я прав, милая? Ты не хочешь иметь с нами ничего общего?

Да. Нет. Возможно?

– Все сложно, – наконец ответила я. – Ваше присутствие напоминает мне не только о том, что произошло с Крейгом и осталось незамеченным. Для меня вы символизируете потерю независимости. И невозможность достичь чего-либо. Вся эта ложь, замалчивание моей дислексии… то, как вы подменяли свою любовь и привязанность ко мне особняками и дизайнерскими сумками… Я злюсь на вас. Злюсь на себя за то, что позволила подобному случиться. И я еще не закончила злиться.