— Мне надо съездить в Голландию, — объявил я.

— Но ты тревожишься насчет Ви, — сказала Фиона.

— Да, именно так.

— С ней останусь я.

— Ты... Здесь?

Свет падал сверху, оставляя тени под ее скулами и пряча ее глаза.

— Послушай, — сказал я, — она выйдет оттуда в полном бреду и безумии. Она будет ругаться, и визжать, и бегать по дому. — Фиона внимательно смотрела на меня и молчала. В горле у меня снова заныло. Я разговаривал сегодня слишком много. — И в первый же раз, как только ты отвернешься, она окажется на Фор-стрит и швырнет кирпич в окно какого-нибудь аптекаря.

— В Кинлочбиэге нет никаких аптек, — заметила она.

— Ты не можешь вернуться в Кинлочбиэг, — сказал я. Ее глаза расширились:

— Почему?

В Шотландии я не стал рассказывать ей о своем разговоре с Дональдом, потому что мне не хотелось ее пугать. Теперь я рассказал.

— Это смешно, — заявила она.

Я не хотел напоминать ей имена двоих погибших мужчин и говорить о двадцати с лишним милях единственной проселочной дороги и горах со всех сторон.

— Мне надо съездить за границу. Побудь здесь только до тех пор, пока я не вернусь.

Она помолчала какое-то мгновение, опустив взгляд на свои коричневые, много потрудившиеся руки. Она напоминала себе обо всем сама. И в конце концов сказала:

— Я хочу, чтобы ты знал: я не останусь в этом кукольном домике ни минутой дольше, чем пожелаю. Поэтому ты уж поторопись обратно, Фрэзер. — Ее лицо стало серьезным. — И постарайся вернуться целым и невредимым.

Я обошел вокруг стола, и внезапно мы кинулись друг к другу и принялись целоваться. Потом она отстранилась.

— Стоп, — сказала она. — Я хочу сначала знать о тебе все.

— То, что ты видишь, — это и есть то, что ты имеешь, — сказал я.

— А как насчет всего этого? — спросила она.

Подобно гостиной, кухня была полна фотографий Ви.

— Я покажу тебе попозже, — сказал я. — Пошли наверх.

Ее глаза подернулись дымкой.

— Сейчас? — спросила она.

Мне было трудно говорить.

— Сейчас, — сказал я.

— Хорошо.

Она искоса посмотрела на меня из-под своих ресниц и улыбнулась иронической улыбкой.

— Я на редкость послушная личность, — сказала она. — Как раз то, что нужно, а?

Я взял ее за руку. Ощущение было таким, словно в моей коже внезапно возникли сотни новых нервных окончаний. Мы медленно поднялись по лестнице. Спальня Ви была розовой, с оборочками повсюду. Ни один из нас не смотрел на эти украшения.

Тело Фионы было теплым и коричневым и кожа гладкой как атлас, а рот ее был влажным изголодавшимся сосунком, двигающимся по моему лицу и груди. Так или иначе, мы оказались в постели, и она издала негромкий возглас удовлетворения и задвигалась подо мной. Она раскрылась и втянула меня в себя.

— Я люблю тебя, — сказала она.

И я тоже любил ее.

А позже мы лежали и следили за чайками, бранящимися в лучах заходящего солнца над крышей дома на противоположной стороне улицы. Казалось, должно было прийти успокоение. Но успокоения не было, потому что я думал об Эване. Я думал о его убийце, который — кем бы он ни был — взорвал его и унес из мира, вмещавшего в себя и Фиону, и дружбу, и вечерний крик чаек, и каждому в этом мире было так уютно и удобно... И я был разгневан.

Фиона уткнула голову мне в шею.

— Проголодалась, — сказала она.

Мы пошли в какой-то ресторанчик на набережной и без конца пялились друг на друга. В течение некоторого времени не было никакой Ви, оглушенной наркотиками на своей койке в больнице и нуждающейся в присмотре, были только отблески свечей, стоящие в серо-зеленых озерах глаз Фионы, и легкая, приятная усталость, которая пришла на смену моему отравленному изнеможению.

Мы пили «Самсере» и ели рыбу. А Ви с Эваном — и в придачу желтые бочки из-под нефти — висели над горизонтом, словно тучи, собравшиеся вокруг спокойного центра циклона. Потом мы вернулись обратно в домик Ви и выпили немного бренди, которое отыскали в шкафчике.

— Твоя предыдущая жизнь... — Она вытащила один фотографический альбом из шестнадцати с полки над телевизором, сделанной по заказу. — Расскажи мне, кто есть кто.

Я сделал для нее краткий обзор. Там была черно-белая фотография наших родителей, машущих нам на прощание в аэропорту Хитроу за три часа до того, как «Комета-4», унесшая их в небо, рассыпалась на куски. Потом там были еще фото дяди Джорджа, нашего опекуна, скалящегося широкой улыбкой из-под своего клубничного носа. Он умер от того, что пил, не зная меры. И были снимки Ви, когда она стала одеваться под взрослую, еще не догадываясь, что у самих-то взрослых было в моде одеваться в детское. Ну а потом и мои фото: этакий печальный малыш с черными волосами, свешивающимися на глаза, и с выражением упрямой решимости на лице.