Но никакого другого подобного места не было.

— Могу ли я поехать с тобой? — спросила Фиона.

Я крепко обнял ее. Мы принялись упаковывать вещи.

По дороге в аэропорт мы заехали в инвернесскую больницу. Врач сказал:

— Да, разумеется, у нас есть та крышка от бочки, которую привезли вместе с Джокки Салливаном.

Больница была рада избавиться от этой крышки и охотно отдала ее нам. Мы с Фионой тщательно упаковали крышку в полиэтиленовый мешок, навестили Джокки, оставили у его постели шоколадки «Марс» и кучу других лакомств и успели на дневной авиарейс из Инвернесса. К шести часам мы уже подкатывали на взятом напрокат автомобиле к живой изгороди из фуксий вокруг сельской больницы Пултни.

Это было невысокое белое здание.

— Ты ее навести, — сказала Фиона. — А я подожду в машине.

Врач был молодым, с темно-русыми вьющимися волосами и беспокойным выражением лица.

— Она немножко... возбудима, — предупредил он.

Во время этого путешествия я дремал и пил минеральную воду. И голос возвращался ко мне.

— Что случилось? — спросил я.

— Она поступила вчера вечером с острым барбитуратным отравлением, — сказал он. — Мы откачали это из нее. — Он помолчал. — Я полагаю, у нее есть... были проблемы такого рода и раньше?

Он, конечно, уже изучил ее медицинские карты. Обсуждать было нечего. Он проводил меня вверх по лестнице в палату с высокими окнами-дверьми, за которыми зеленые холмы Девона спускались к сверкающей голубой линии моря. Занавески у кровати были задернуты.

— Я дал ей кое-что, — сказал врач. — Чтобы она была поспокойнее. Только... ну, это все же проблема.

Он отдернул занавеску. Ви лежала в постели совершенно прямо. Ее кожа была цвета промокательной бумаги. Волосы на подушке словно неживые черные змейки.

Да, все признаки были налицо. Кости ее маленького личика словно бы готовы были вот-вот пронзить кожу. Они не убрали с ее лица макияж и теперь коричневые тени вокруг глаз были вымазаны тушью для бровей, а грязновато-коричневые румяна на щеках превратились в беспорядочные полоски. Однажды Проспер заметил, что можно всегда определить, когда Ви сходит с рельсов, потому что ее макияж в таких случаях на полдюйма смещается от нужных мест.

Ее веки медленно приподнялись, словно тяжелые крышки люков.

— Хэл! [3] — сказала она.

В ее голосе слышался оттенок пивного бара.

— Что с тобой стряслось, Ви? — спросил я.

Она, казалось, не слышала меня. Она сказала:

— Хороший маленький Хэл прибежал навестить мамочку Ви.

И улыбнулась этакой улыбкой наркомана. Когда я был помоложе, я высоко ценил такие улыбки. И только много позднее я обнаружил, что улыбался не человек, а таблетки.

— Я не знаю, — сказал врач, — сколько раз она... хм... была на лечении. М-м-м... Вы не обдумали, куда вы с ней отправитесь отсюда, раз уж все так получилось?

Он пытался мне растолковать наиболее любезным образом, что сельская больница не предназначена для того, чтобы иметь дело с приходящими в себя наркоманами, увлекающимися барбитуратами, и что Ви мешает им лечить переломы ребер и варикозное расширение вен.

— Мы собираемся туда, — прохрипел я, опять почувствовав боль в горле.

— Собираемся куда? — спросил невнятный голос с постели.

У Ви был многолетний опыт борьбы с влиянием сильнодействующих наркотиков.

— Ты снова вернулась к своим таблеткам, — сказал я. — Нам надо что-то решить насчет этого.

— Я знаю, — сказала Ви. Она начала плакать, этаким слабеньким плачем котенка. — Это не моя вина.

Это никогда и не было ее виной. Ее жизнь была длинной вереницей враждебных заговоров с целью лишить ее ролей, навести морщинки под ее глазами, заставить ее проспать, добиться ее увольнения...

— Не могли бы вы поговорить со мной, когда будете уходить? — спросил доктор.

— Я долго здесь не задержусь, — сказал я.

— Уходишь! — простонала Ви. — Всегда уходишь!

— Еще нет, — ответил я. — Никуда не ухожу.

— Я-то оставалась с тобой, — сказала она. — Всегда, всегда. Она оторвала руку от простынь. Рука была холодной и худой, как лапка ящерицы. Я подумал о маленьком Гарри Фрэзере, уставившемся на блики от уличных огней на потолке квартиры в большом жилом доме и надеющемся, что в каждом из проезжающих мимо такси едет домой мамочка Ви. Как-то раз, когда мне было десять лет, ее не было дома три дня.

— Ты замечательная, — сказал я. — А что все-таки случилось?

— Меня подвели, — сказала она. — Проклятый Эрик меня подвел.