— Потом мы все поймём, но поздно будет, — продолжил Мякин и улёгся в постель.

В палате наступила обычная тишина, которая, кажется, возникает из ничего, вроде как ниоткуда, но на самом деле больничная тишина имеет свои закономерности. Эта тишина, что возникла в мякинской палате, явилась следствием врачебного обхода, когда каждый из пациентов обдумывает своё состояние, вспоминая, а может быть, и желая забыть общение с лечащим врачом. Конечно, в палатах с большим количеством народонаселения эту тишину спонтанно нарушают холеричные личности, кои встречаются в больничном обществе. Они, как глашатаи на площади, вещают прописные истины обо всём, что им приходит в голову в данный момент.

Адмиральская палата была малочисленной, но глашатая всё же имела.

— Ну, матрос, что-то ты закис, как старая гайка в трюме! Так нельзя, матрос! Вот, бери с меня пример. Я-то не кисну, а мог бы. С моими повреждениями давно можно закиснуть.

— Я не кисну, — ответил Мякин. — Я просто сержусь, немножко сержусь.

— Сержусь, — повторил моряк. — Это хорошо, когда простые эмоции есть. А то загнут что-нибудь типа «кайфую» и не знаешь, как на это реагировать. Ты, матрос, случайно не кайфуешь ли?

— Нет, я случайно не кайфую и, кстати, не торчу, — ответил Мякин.

— Вот и отлично, как изъясняется наш доктор, — продолжил моряк. — А сердиться — так это пожалуйста. Это можно. Рассердилась канонерка на линкор, да не тот у канонерки был колёр.

— А на что же ты сердишься, матрос? — настороженно спросил моряк.

— На себя сержусь. Дурак я безнадёжный, — ответил Мякин. — Затеял дискуссию с доктором. Кто же я после этого, если не дурак безнадёжный?

Мякин встал с постели, интенсивно прошёлся несколько раз от дверей к окну и громко произнёс:

— Спор с доктором и официантом вреден для здоровья.

— О! — крякнул моряк. — Как быстро понимание пришло — и ждать долго не пришлось! Кстати, молодой человек, себя называть дураком безнадёжным — это только тешить себя.

— Как это — тешить себя? — удивился Мякин и даже остановился посреди палаты. — Не понимаю.

— Опять! — гаркнул моряк. — Опять «не понимаю»! Ты, матрос, расстраиваешь меня, как ржавая посудина в затонувшем доке. Это нехорошо с твоей стороны. — Он вздохнул и изрёк: — Эх! Веселухи мало!

Моряк ещё несколько раз вздохнул из-за отсутствия веселухи и продолжил свои рассуждения.

— Называть себя дураком означает самокритично к себе относиться, а дураком безнадёжным — чересчур самокритично. Сие означает, что вы, молодой человек, совсем не дурак, тем более безнадёжный, — и что мы получаем, как говорится, на выходе из бухты? Мы получаем человека — не дурака, радующего себя этим, что он, мол, не дурак. А чтобы радость в нём, в этом человеке, возрастала, он себя дураком и называет — тешит, так сказать, своё самолюбие.

— Спасибо за разъяснение, — произнёс Мякин. — Может, к этой лекции и случай какой-нибудь припомните?

— Может, и припомню, — ответил моряк. — У меня, как ты понимаешь, матрос, много случаев имеется.

— Вот и расскажите что-нибудь, — предложил Мякин.

— А и расскажу, — ответил моряк. — Вот отдохну немного и расскажу тебе, матрос, технический случай.

Он прилёг на койку, покряхтел немного, укладывая поудобнее своё тело, и вмиг задремал. Тихое сопение блаженно распространилось по палате. Моряк лежал на спине, и на лице его Мякин пытался уловить какой-нибудь знак, хотя бы какой-нибудь еле уловимый след от моряцкого сна.

«Наверное, снов у моряка должно быть множество», — думал Мякин и пытался представить себе, как молодой капитан стоит на мостике большого корабля, бороздящего бескрайние просторы океана. Капитан зорко смотрит вдаль, куда-то за горизонт, и ощущается, что он, как опытный морской волк, всеми фибрами души чувствует ровное и уверенное движение стальной громадины, напичканной боевой техникой, электроникой и матросами, знающими назубок своё военно-морское дело. Корабль идёт на восток, навстречу восходящему солнцу к неизвестным берегам, и Мякин уверенно, широко расставив ноги, смотрит вперёд — туда, где первый луч солнца вот-вот должен появиться над тёмной кромкой воды.

— Ты опять спишь, матрос? — услышал Мякин сквозь сон. — Спи, спи, матрос, выздоравливай.

Мякин повернулся на другой бок и снова погрузился в лёгкую дремоту, какая обычно наступает у больничных пациентов после утренней беседы. Он снова попытался представить себе молодого капитана, но морская тема как-то в голове не появлялась, то есть как бы появлялась, но со странными персонажами. Стоит будто бы Мякин на капитанском мостике, а сзади у него за спиной (он не оборачиваясь чувствует это) толпятся и наблюдают за ним соседи из той палаты, откуда исчез инструментальщик. Мякин ощущает, что все они, стоящие сзади, недовольны тем, как он управляет большим кораблём, и того гляди готовы сменить его. Он хочет обернуться и резко и грубо напомнить, кто здесь командир, но что-то ему мешает. Он смотрит по сторонам и обнаруживает, что у штурвала стоят доктор с помощницей и рулят куда хотят, не обращая внимания на команды капитана. Мякин нервничает, ему становится жарко, пот течёт по лбу, наплывает на глаза, из-за этого он совсем ничего не видит и думает: «Как же я буду управлять кораблём?» Доктор оборачивается к нему и густо басит: «Ни часа больше».