Мякин выпил компот и ответил:

— Меня бить не за что. Не был я в клизменной. Закрыта клизменная.

— Опа! — выдохнул моряк, прожевав котлету. — Я здесь распинаюсь, о здоровье матросском беспокоюсь, а мне в ответ: «закрыта клизменная»… На переучёт, что ли?

— Не знаю, — ответил Мякин. — Просто закрыта, и нет там никого.

— А чего же сразу-то не сказал? — обиделся моряк. — Эх, молодёжь несмышлёная! Стариков перестали уважать — вот и закрывается всё у вас.

Мякин молчал. Он лёг в постель и отвернулся от соседа — беседовать на заданную тему ему совсем не хотелось. Он слышал, как моряк доел второе, выпил свой компот, тяжко выдохнул, словно и не компот это вовсе, а что-то из крепкого спиртного, пробормотал неразборчиво себе под нос и тоже залёг в постель. Было слышно, как он несколько раз поворачивался с боку на бок и минуты через три засопел.

Мякин лежал с открытыми глазами, смотрел на голую стену и думал об инструментальщике: как его где-то поймали — может быть, там, на заводе? Как уговорили вернуться в клинику и как в самом конце он, что-то вспомнив, заартачился, засопротивлялся насилию, да так энергично, что санитары с усердием выкрутили ему руки.

Мякину стало скучно, и грустно, и обидно за инструментальщика, который мог бы детали делать, а теперь снова торчит в палате и, наверное, мечтает увидеть свой завод.

Моряк захрапел. Сначала тихонечко, с перерывами, а затем сильно, с нарастающим клокотом, резко обрывающимся на несколько секунд для того, чтобы всё начать сначала. Мякин закрыл глаза и попытался представить себе этот храп в виде рычания какого-то неизвестного животного, которому тоже иногда бывает скучно и грустно. У него, у этого животного, наверное, тоже бывают неудачные дни, когда ничего не получается, и никто его не жалеет, и до него ни у кого нет дела.

Мякин открыл глаза. За окном было темно. Сосед включил свою лампу и что-то читал.

— А, матрос, проснулся! — пробасил сосед. — Ты уж не сердись на шутки старика. Прости. Скоро ужин. Интересно, что нам подадут? Надеюсь не ржавую селёдку, как когда-то в войну?

— Я что, спал? — удивлённо спросил Мякин.

— Ещё как! — ответил моряк. — Часа два придавил.

— Часа два придавил, — повторил Мякин. — Это хорошо.

Сосед отложил книгу и заметил:

— Два часа здорового сна — это великолепно!

— Великолепно! — согласился Мякин и сел. — Наверное, поправляюсь, — добавил он.

— Конечно, — подтвердил моряк. — А куда ж денешься здесь! Только и делов-то — поправляться. А то замуруют, как крысу в трюме, и не выберешься на берег никогда.

Моряк встал, подошёл к окну, долго смотрел в вечернюю темноту и, не оборачиваясь, добавил:

— Вам, молодёжи, негоже здесь прохлаждаться. Ничего хорошего здесь нет. Мрак один.

Дверь в палату неожиданно отворилась, и дежурная спросила:

— Мякин, вы были в клизменной?

— Конечно был! — не оборачиваясь, рявкнул моряк. — Что пристаёте — видите, человек отдыхает?

Дежурная покорно скрылась за дверью, а Мякин через минуту произнёс:

— Я там не был. Вы так сказали нарочно?

Моряк обернулся, вернулся к своей кровати и пояснил:

— Специально. Впрочем, если хотите, мы вызовем дежурную и скажем, что я соврал и вы хотите отклизмоваться.

— Клизмоваться я не хочу, — ответил Мякин.

Собеседники замолчали. Моряк лёг на спину и уставился в потолок, а Мякин походил по палате, подошёл к окну. Там за стеклом властвовала сырая осенняя тьма. Мелкий дождь сыпал откуда-то из темноты, то затихая, то усиливаясь, и казалось, этот дождь не прекратится никогда. Остаток вечера собеседники провели молча, только за ужином перекинулись несколькими фразами. Моряк поинтересовался у Мякина, понравился ли ему ужин, на что Мякин ответил:

— Есть можно.

— А можно и не есть, — пошутил моряк и добавил: — Если есть другая еда.

— Другой еды нет, — подытожил Мякин.

— Может, завтра будет. Придут ко мне…

— И, может быть, ко мне, — продолжил Мякин.

Ночью Мякин не спал. Он долго лежал с открытыми глазами, смотрел на оконные блики от уличных фонарей, изредка закрывал глаза, прислушивался к звукам, издаваемым соседом. Моряк, похоже, тоже долго маялся без сна, часто ворочался с боку на бок, тяжко вздыхал, тихонько сопел и подхрапывал, просыпался и снова вздыхал. В середине ночи он тихо спросил Мякина:

— Не спишь, матрос?

Мякин, не открывая глаз, ответил:

— Не сплю.

— Вот ты скажи, матрос: зачем люди долго живут?

Мякин подумал и тихо ответил:

— Так надо. Так и должно быть.

— Что должно быть? — переспросил моряк.

— Люди должны долго жить, — ответил Мякин. — Хотя бы для того, чтобы понять себя, хотя бы в самом конце.

— Ты, матрос, мудрец! — пробасил моряк. — Я, как видишь, уже пожил, а понять себя до конца не могу.

— Наверное, это сложно, — продолжил Мякин.

— Наверное, сложно, — согласился моряк.

Они несколько минут лежали молча. Моряк в очередной раз тяжко вздохнул и произнёс:

— Слушай, матрос, а может быть, и не надо понимать себя? Живут же люди и не думают об этом.

— О чём не думают? — спросил Мякин.

— Как о чём? О том, как понять себя, постичь, так сказать, главный свой смысл.

Мякин открыл глаза. Сон не шёл, но, к счастью, голова не шумела. Он поднялся и подошёл к окну. Дождь прекратился, мокрые ветви деревьев застыли в ожидании рассвета.