– Ты куда сейчас? – спросил Манос.

– В офис. Надо перезапустить модели для этих шестнадцати.

– Где ты собираешься их найти?

– Новак найдет мне исходный код греческого «Фейсбука».

– В час ночи? Он же уходит в пять вечера!

Об этом Мэй не подумала. На линии повисло молчание. Манос даже испугался, что она дала отбой.

На самом деле Мэй засмотрелась на футболку, выставленную в витрине сувенирного магазинчика зоопарка. Пара больших пытливых глаз. Принт в виде интригующих узоров. Симметричные ромбы. «Ночное сафари, Сингапур». Мэй никогда не интересовалась одеждой, но всегда питала слабость к паттернам. Паттерны были удобной средой обитания.

– Мэй, – прозвучал в ушах его голос. Манос, он далеко отсюда, на Миконосе. – Может быть, твой друг хочет получить исходный код по каким-то своим причинам. Что делают, когда данных недостаточно?

– Бросают затею?

– Нет, учатся использовать воображение.

– Это так по-западному! Имитировать деятельность, пока само не получится.

– Я пришлю тебе другое решение, – сказал Манос. – Ты точно в офис?

– А ты точно завтра утром не найдешь еще одно тело?

Нет, не точно. Ранее в этот же день прошел слух, что полиция разыскивает двух новых пропавших, парня и девушку.

– Ты молодец. Даже если запала на старичка.

– Я не запала! И Цзао…

Внимание Маноса привлекли туристы, любующиеся величественным средиземноморским закатом у белых ветряных мельниц. Как танец пчел. Сотни людей, словно выполняя какой-то тайный договор, делали одно и то же. Прогуливались, зачарованные зрелищем. Останавливались, околдованные собственными мобильными телефонами. Искали своих спутников и лучшую позу. Одинаковые объятия. Одинаковые улыбки. Одинаковые девайсы. Одинаковый #summertime. Но… так ли уж важен спутник?

В его голове зашевелилась идея.

– Мне нужно, чтобы ты сделала еще кое-что, – сказал он. – Политические критерии. Мы не учли политические нюансы убийств.

– Свобода воли… – подхватила Мэй. – Он считает, что ни у кого из нас ее нет. Что он один может освободить своих жертв от цифрового рабства. Их освобождает смерть.

– Луддит [36] . Проследи, куда это приведет. Прокрути связанные темы. Нам может не хватить времени на хаки, которые предлагает твой приятель.

– Поняла тебя. Воображение.

Туристы в Матогианни не вызывали у Лены Сидерис ни раздражения, ни интереса. Она наслаждалась ощущением свободы. Свободы от оков профессора Франца Хансена и любви, которая мучила ее со студенческих лет в Кембридже. Их последние утренние ласки были прощанием. Она почувствовала это.

Предполагалось, что они просто поговорят о конференции. Франц сказал, что возвращается в Англию через день-два и займется публикацией их изысканий. Он бы и не признался, но его выдавали виноватый вид и нервная дрожь. Времена изменились, наступала новая эра, которая грозила оставить его без работы. Горячее обсуждение – нейрокриминология против социокриминологии – свелось к мелочной перебранке. Все прояснила речь, с которой выступил Манос. Когда дело доходит до реальных убийств, не так уж важно, родился ли кто-то убийцей или стал им. Важно то, что он убивает. Приближалось время, когда «цифра» будет прогнозировать криминальные тенденции. И тогда социальный работник – или полиция – сможет вмешаться до совершения преступления. Беда, горе, отчаяние из-за бессмысленной потери близкого человека, члена семьи, сына или дочери не коснутся тысяч людей. С преступностью будет покончено.

– Как славно, – пробормотала Лена, кончиками пальцев поглаживая парео.

– И принт красивый, – добавила, подойдя к ним, продавщица.

Но, в отличие от Мэй, Лену не интересовали паттерны. Другое дело – тактильные ощущения, ласкающее прикосновение ткани к коже. «Какая приятная на ощупь…»

Она прочитала сотни научных исследований – ныне безнадежно устаревших. Но ей еще не поздно измениться. Сделать карьеру.

Другие, однако, отреагировали иначе. Некоторые делегаты конференции уже покинули Миконос в подавленном настроении. И лицо Франца в то утро… Появившийся на его губах намек на улыбку, которая так и не оформилась до конца, придавал лицу выражение безнадежности, отчаяния. Лена чувствовала в нем ненависть к Маносу Ману. Глубокую ненависть. Она почти читала его мысли. «Неужели все? Какой-то программист, щенок, сваливается невесть откуда – и вот уже все внимают ему, открыв рот». А как же их исчерпывающие, всесторонние исследования? Как быть с психографикой, определяющей, кто берет в руки нож, нажимает на спусковой крючок, сжимает чье-то горло? А что же Ломброзо, Энрико Ферри, Ханс Айзенк или Роберт Хэйр? Станут ли их исследования всего лишь еще одним программным средством среди миллионов других? Неужели человеческий дух конвертируется вот в это? Сведутся ли высшие устремления человека… к существованию в виде строки кода?

Быстрая езда – редкость в Сингапуре. Мэй стоило бы на всякий случай придумать для полиции какое-то оправдание, но даже с наушниками в ушах ей приходилось напрягаться, чтобы расслышать Маноса сквозь шум ветра.

– Новак рассчитывает заполучить для нас китайцев и русских.

– Отлично, но я сомневаюсь, что это что-то изменит. Послушай, единственный способ справиться с вортексами, о которых говорил твой друг, это найти уникальные сетки взаимодействия для всех шестнадцати.

Документации использования пользовательских интерфейсов! Как же можно было забыть?

Они напоминают точечные диаграммы, напрямую связывающие тип сообщений со взаимодействующими с ними пользователями; это как идентификатор, показывающий ответное поведение и частоту откликов в зависимости от представленного пользователю контента.

– Давай будем осторожны, Мэй. Если мы сможем сопоставить один из графиков с аналогичным из любой точки мира, то…

– …найдем других? – продолжила она.