А на рассвете в ее сон проскользнул Звереныш. Тщательно вылизанный матерью, с лоснящейся черно-зеленой шубкой, полностью оправившийся от случившегося, он был, как и все детеныши, вертлявым и ласковым. Он сунулся под руку к Стеше и, когда ее пальцы зарылись в его густой подшерсток, довольно зажмурился и тихонечко заскулил. Прозрачные кончики его ушей окрасились зеленым. Наверное, от удовольствия. Стеша почесала Звереныша за ухом, а потом он извернулся и лизнул шершавым языком ее прокушенное запястье. Больно не было, но рану слегка защипало.

Во сне на Стешиной руке не было повязки, хотя она точно помнила, как обработала рану самогоном и обмотала руку куском чистой тряпицы. Во что бы ни верила и что бы ни видела, но она продолжала оставаться человеком науки. В отсутствие вакцины от бешенства укус дикого животного мог привести ее не просто к смерти, а к мучительной смерти. Стеше хотелось верить, что псы Мари не по зубам обычным инфекциям. Но еще больше ей хотелось верить, что все случившееся с ней — тоже просто сон. Что не было в её жизни странных псов, не было древней рыбы, не было никакой Мари…

Во сне кто-то тронул Стешу за плечо, и Звереныш оскалился, недовольно заворчал. Кончики его ушей сделались красными, как угольки, а шерсть на хребте стала по-костяному крепкой. Как чешуя. Остальные псы тоже заворчали, нервно забили длинным хвостами. А потом отступили в туман, растворяясь в нем. Только Звереныш не хотел уходить. За ним пришла мать. Она глянула на Стешу с мягким укором, и ее челюсти крепко сомкнулись на загривке вырывающегося Звереныша. Не разжимая челюстей, она прощально рыкнула и исчезла.

Стеша открыла глаза. Над ней стояла баба Марфа.

— Что? — спросила Стеша хриплым со сна голосом.

— Ты стонала. — Баба Марфа крепко взяла ее за запястье, быстро и ловко размотала повязку, нахмурилась.

Рана выглядела плохо: кожа вокруг укуса покраснела и отекла. Из раны сочилась сукровица, за ночь насквозь пропитавшая повязку.

— Пойдем, — сказала баба Марфа шепотом, — обработаю твою рану.

Стеша послушно выбралась из-под одеяла. Ее знобило, мышцы ломило. Похоже, купание в ледяной воде не прошло бесследно. Или дело все-таки в укусе и занесенной в рану инфекции?

— Вот, накинь. — Баба Марфа протянула ей пуховый платок, а сама принялась возиться у печи.

— А где Серафим? — спросила Стеша, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в клубящемся за окном туманном мареве.

— Ушел. Покормила его, и он ушел. Рука болит? — спросила баба Марфа, не оборачиваясь.

— Немного, — соврала Стеша. На самом деле рука болела довольно сильно.

— Проходить будет долго. С ее метками всегда одни мучения.

— С чьими метками? — спросила Стеша.

— Мари. Без мучений тут никак. Такие вот у нее забавы.

— У вас тоже есть такая метка? — спросила Стеша, разглядывая свою отечную и покрасневшую левую руку.

— А как же. — Баба Марфа коснулась ожога на своей щеке.

— Как это случилось?

— Не сейчас, Стэфа. Пей! — Баба Марфа поставила перед ней кружку с отваром. — Пей, а я рану твою обработаю.

Пока Стеша медленно пила горький отвар, баба Марфа намазала ее рану бурой, странно пахнущей мазью и с ловкостью заправской медсестры наложила повязку.

— На болото больше не суйся, — сказала она, закончив. — Потонуть уже не потонешь. Но силенок у тебя пока еще мало. Как у того кутенка, которого ты спасла.

— У Звереныша?

— Так ты его назвала? — усмехнулась баба Марфа. — Ну, это он пока Звереныш. Вырастет, переименуешь в Зверя. Теперь это его имя. Ты так сказала, он так услышал. Но к дому не приваживай. И без того хватает разговоров. Если деревенские узнают, что на болоте снова объявилась стая, быть беде.

— Для кого? Для псов? — спросила Стеша.

— Для людей, — отрезала баба Марфа и, наверное, чтобы положить конец этому разговору, вышла во двор.