– В общем, собирай-ка манатки, и поехали с нами. У нас, по крайней мере, тебя не сожгут. А если сожгут, но не сразу!

– Мне нечего собирать, добрый господин – Азалайса говорила, продолжая давиться сухарем, и не забывала про кувшин с разбавленным вином. – Они все разграбили, а хату сожгли.

– Ну, что-то же, возможно, осталось? Можешь попрощаться с родными, покопаться в развалинах, только недолго. Нам до заката надо проделать еще четыре лиги.

– Нет там ничего, все разграблено. И родных у меня нет!

– Ты тут одна жила? – удивился я.

– Да. У меня давно все умерли. Я занималась врачеванием. Коров им лечила! Гады грязнорылые! Можно я это оставлю? – спросила она про недоеденную галету. Я кивнул.

– Я не ела три дня, – извиняющимся тоном сказала Аззи, убирая сухарь за пазуху, – Эти сволочи ни разу не кормили меня за все время дознания!

А дамочка-то дерзкая – подумалось мне. Поселяне – а особенно, поселянки – обычно ведут себя поскромнее. Подумаешь – не кормили ее! Хорошо, что вообще цела.

Подошел один из городских стражников.

– Мэтр Лазарикус просит вас!

Я подошел к секретарю суда.

– Итак, вы написали?

Бейно протянул мне пергамент.

Там в цветастых выражениях сообщалось, что Лазарикус передает мне «для казни» Азалайсу Швайнфельд, ведьму из Торропа. Я расписался, добавив, что казнь непременно состоится при подтверждении вины в колдовстве. Мэтра Лазарикуса это вполне устроило.

На улице меня ждало двое поселян. Это оказались мужья женщин, которых я отправил в келлер старосты.

– Может, нашим женам уже можно выйти? – спросил меня плотный медно-красный мужик в кожаном переднике. По следам муки на хорошей, добротного сукна одежде, я понял, что это мельник.

– Можно и отпустить, можно и еще поспрошать. Какие-то они подозрительные, особенно – мельничиха!

– Да что там, обычная баба!

– Да с виду-то они все обычные. А как копнешь… Слушай, а у вас ведь поросята есть?

Мельник печально кивнул.

– Так продай нам парочку? У нас путь долгий, надо харчами запастись!

При слове «продай» мельник приободрился.

– Маловаты они еще, мы хотели побольше их откормить…

– Ну ничего, мы за ценой не постоим!

Мужик обрадовался и пошел за поросятами.

– Мэтр Лазарикус! – окликнул я помощника судьи, который в это время хлопотал об отъезде. Тот обернулся.

– Не одолжите ли мне ваши письменные принадлежности и небольшой пергамент?

– Увы. Не могу. Пергаменты у нас наперечет. Я должен предъявить в палату столько пергаментов, сколько взял с собой, даже если они исписаны.

– Ничего, можно небольшой кусок. Отрежете от свитка побольше, вот, например, от этого!

Герр Лазарикус нахмурился от такой бесцеремонности, но выделил мне один и длинных свитков. Я не без труда отрезал ножом неширокую полоску, и, воспользовавшись его же чернильницей, набросал небольшую расписку.

Мельник тем временем пришел с двумя поросями под мышкой.

– Вы быстро, любезный, и это делает вам честь! Итак, во сколько мы оценим этих славных поросят?

– По двадцать крейцеров, сударь!

– Ну, двадцать, конечно, многовато. Я рассчитывал на подсвинков, а вы несете их подмышками! Тут и десяти фунтов не будет в пересчете на доброе мясо!

– Не меньше двадцати, ей-Свет! Да взвесьте их сами!

– Ладно, из неизбывной доброты нашей матери-церкви, пусть будет пятнадцать за голову!

Я вписал цифру в пергамент.

– Герр Бейно, возьмите свою чернильницу, она больше не нужна.

Затем обернулся к ничего не понимающему мельнику.

– Вот вам вексельная расписка для получения тридцати полновесных крейцеров из средств диоцеза Андтаг. Вы сможете получить деньги в ближайшей меняльной конторе Ашшенбахов или Вольфрамов, каковые имеются в Оденельштадте, Андтаге, Теофилбурге и других крупных городах Виссланда.

– А деньги? – тупо спросил мельник.

– Так я вам и объясняю, любезный – вот ваши деньги. Сдадите этот пергамент, получите крейцеры. В лавке Ашшенбахов или Вольфрамов. В Андтаге.

– Нет, мне нужны деньги! Вы эти господские штучки себе оставьте. А мне дайте монеты!

– Ты что, мужик, смеешь сомневаться в порядочности церкви Света? Вы тут не еретики, случаем? Даррем, стукни-ка этого господина палкой, а то, если это сделаю я, боюсь, ему не оправиться!

Подошел Даррем, выразительно помахивая дубинкой. На лице мельника появилось выражение покорности судьбе.