– Принимает?
– пробормотал Егор Егорыч.

– Вас-то?.. Господи!
– произнес как бы с удивлением швейцар.
– Только теперь у них дочь Василия Михайлыча Попова, но это ничего, пожалуйте!

Егор Егорыч стал, по обыкновению, проворно взбираться на лестницу.

– А Антип Ильич с вами?
– крикнул ему вслед швейцар.

– Со мной, придет к тебе в гости!
– прокричал ему Егор Егорыч.

– Пожалуйста, чтобы непременно пришел!
– упрашивал швейцар, который тоже, кажется, был партикулярным членом одной масонской ложи.

Князь на этот раз был не в кабинете, а в своей богато убранной гостиной, и тут же с ним сидела не первой молодости, должно быть, девица, с лицом осмысленным и вместе с тем чрезвычайно печальным. Одета она была почти в трауре. Услыхав легкое постукивание небольших каблучков Егора Егорыча, князь приподнял свой зонтик.

– Приехали? Ну, подойдите, облобызаемтесь!
– проговорил он.

Егор Егорыч подошел, и они облобызались - по-масонски, разумеется. Девица между тем, смущенная появлением нового лица, поспешила встать.

– Мне, ваше сиятельство, позвольте еще раз побывать у вас, - сказала она.

– Непременно, непременно!..
– повторил князь.
– И послезавтра же приезжайте, а я до тех пор поразузнаю и соображу.

Девушка после того сделала прощальный книксен князю и пошла, колеблясь своим тонким станом. Видимо, что какое-то разразившееся над нею горе подсекло ее в корень.

По уходе ее, князь несколько мгновений не начинал разговора, как будто бы ему тяжело было передать то, что случилось.

– Это дочь Василия Михайлыча Попова, - сказал он, наконец.

– Мне говорил это ваш швейцар, - подхватил Егор Егорыч.

– И она мне принесла невероятное известие, - продолжал князь, разводя руками, - хотя правда, что Сергей Степаныч мне еще раньше передавал городской слух, что у Василия Михайлыча идут большие неудовольствия с его младшей дочерью, и что она даже жаловалась на него; но сегодня вот эта старшая его дочь, которую он очень любит, с воплем и плачем объявила мне, что отец ее услан в монастырь близ Казани, а Екатерина Филипповна - в Кашин, в монастырь; также сослан и некто Пилецкий [52] , которого, кажется, вы немножко знаете.

– Знаю, - отвечал Егор Егорыч.

– И что все это, - продолжал князь, - случилось по доносу их регента Федорова.

Егор Егорыч был совершенно афрапирован тем, что слышал.

– Но что же они делали преступного?
– спросил он.

– Вероятно, то же, что и прежде: молились по-своему... Я сначала подумал, что это проделки того же Фотия с девой Анною, но Сергей Степаныч сказал мне, что ей теперь не до того, потому что Фотий умирает.

Егор Егорыч сильно задумался.

– Я совершенно незнаком с madame Татариновой и весьма мало знаю людей ее круга; кроме того, что я тут? Последняя спица в колеснице!.. Но вам, князь, следует пособить им!..
– проговорил, постукивая ножкой и с обычной ему откровенностью, Егор Егорыч.

Князь этими словами заметно был приведен в смущение.

– А как я тут пособлю?
– сказал он.
– Мне доктора, по болезни моих глаз, шагу не позволяют сделать из дому... Конечно, государь так был милостив ко мне, что два раза изволил посетить меня, но теперь он в отсутствии.

– Тогда напишите государю письмо, - рубнул Егор Егорыч.

Князь сразу же мотнул отрицательно головою и произнес несколько сухим тоном:

– Этого нельзя!.. На словах я мог бы сказать многое государю, как мое предположение, как мое мнение; но написать - другое дело, это уж, как говорится, лезть в чужой огород.

– Это не чужой вам огород, не чужой!..
– не унимался в своей откровенности Егор Егорыч.

– Да, он был когда-то и мой!..
– проговорил тем же суховатым тоном князь.
– Но я всех этих господ давным-давно потерял из виду, и что они теперь делали, разве я знаю?

– Ничего они не могли делать, ничего!
– петушился Егор Егорыч.

– Может быть, и ничего!
– не отвергнул князь, но тут же и, кажется, не без умысла свел разговор на Крапчика, о котором отозвался не весьма лестно.

– Я этому господину, по вашему письму, ничего не выразил определенного, parce qu'il m'a paru etre stupide [160] .

– Да, он солдат, и солдат павловский еще, но он человек честный! определил Егор Егорыч своего друга.

Князь, однако, вряд ли мысленно согласился с ним.

Сусанна принялась аккуратно исполнять просьбу Егора Егорыча и через неделю же после его приезда в Петербург она написала ему, что у них в Москве все идет по-прежнему: Людмила продолжает болеть, мамаша страдает и плачет, "а я, - прибавляла она и о себе, - в том только нахожу успокоение и утешение, что молюсь, и одно меня смущает: прежде я всегда ходила за обедни, за всенощные; но теперь мне гораздо отраднее молиться, когда в церкви никого нет. Что это такое и не грешно ли это, - понять не могу! На днях я ходила с нашей старушкой-горничной в Кремль и была там во всех церквах. Службы в это время нигде не было, и я так усердно молилась, что даже перезабыла все молитвы и только повторяла: "Господи, помилуй! Господи, помилуй!" В Архангельском соборе я больше всего молилась. Там все гробницы царей, и тут какой-то господин рассказывал двум дамам об этих гробницах. Мне очень хотелось подойти послушать, но я не посмела, и мне уж наша Марфуша рассказала, что когда в соборе похоронили царя Ивана Грозного, который убил своего сына, так Николай угодник на висевшем тут образе отвернул глаза от гробницы; видела я и гробницу младенца Димитрия, которого убили по приказанию царя Бориса [53] . Господи, думала я, если нам жить так трудно, то каково же жить царям? Мы заботимся и думаем только об родных наших, об себе, а они - обо всех нас. Недаром мне мамаша рассказывала, что когда она жалела покойного отца, очень устававшего на службе, так он сердился на нее и говорил, что цари побольше нашего работают, да не жалуются!"