– Говорите совершенно откровенно!
– поддержал его князь и тут же присовокупил Сергею Степанычу: - Егор Егорыч в письме своем просит меня верить господину Крапчику, как бы мы верили ему самому!

Ободренный этими словами, Петр Григорьич пустил сразу и во всю силу свою диалектику.

– Я, как губернский предводитель, как помещик местный... наконец, по долгу чести моей, должен сказать, что мы крайне печалимся, что ревизовать нашу губернию прислан не другой кто, а граф Эдлерс.

Слова эти заметно удивили Сергея Степаныча: граф Эдлерс был товарищ его по службе, и если считался всеми не за очень серьезного человека, то, во всяком случае, за весьма честного.

– Но чем же вас так печалит граф Эдлерс?
– спросил он несколько официально Крапчика.

Тот не без усилия над собой продолжал в начатом тоне:

– Граф... по приезде в нашу губернию... увлекся одною дамой - ближайшей родственницей губернатора, и потому все пошло шито и крыто, а какого рода у нас губернатор, это я желал, чтобы вы изволили слышать лично от Егора Егорыча!

Сергей Степаныч при этом гордо взмахнул головой.

– Вашего губернатора я отчасти знаю, потому что сам был губернатором в смежной с ним губернии, и мне всегда казалось странным: как только я откажу от места какому-нибудь плутоватому господину, ваш губернатор сейчас же примет его к себе, и наоборот: когда он выгонял от себя чиновника, я часто брал того к себе, и по большей части оказывалось, что чиновник был честный и умный.

– Вкусы, видно, были у вас разные!
– заметил с усмешкой князь.

– Вероятно!
– сказал, тоже усмехнувшись, Сергей Степаныч.

– Но в таком случае зачем же Дмитрий Николаич [35] терпит на службе такого губернатора?
– произнес с удивлением князь.

– Во-первых, Дмитрий Николаич не терпит его, потому что над губернатором назначена ревизия...
– возразил Сергей Степаныч, - а там уж дело графа Эдлерса.

– Но все-таки Дмитрию Николаичу следует написать письмо к графу, что так действовать нельзя!
– говорил князь, как видно, полагавший, подобно Егору Егорычу, что моральными и наставительными письмами можно действовать на людей.

– Дмитрий Николаич, как министр внутренних дел, никакого права не имеет вмешиваться, когда уж раз начата ревизия!
– возразил Сергей Степаныч.

– Тогда пусть напишет графу министр юстиции [36] !
– настаивал на своем князь.
– Не поручит же Егор Егорыч господину Крапчику говорить то, чего нет!

– Я нисколько не сомневаюсь в том!
– произнес Сергей Степаныч и снова обратился к Крапчику:

– Какие же факты существуют, где бы граф скрыл или промиротворил чему-нибудь?

– Факты: мое собственное дело!
– воскликнул с увлечением Крапчик (о, как впоследствии он раскаивался, что начал с этого проклятого собственного дела!).
– В соседстве с одним моим маленьким имением, - стал рассказывать далее Петр Григорьич, - появилась года четыре тому назад эта ужасная и совершенно правительством нетерпимая скопческая ересь... Оскопителем оказался один хлыст... Я, по влиянию своему на земскую полицию, настоял, чтобы хлыста этого привлекли к следствию и уличили... А что скопцы и хлысты одно и то же, это мне хорошо известно, потому что, вращаясь беспрестанно между разными сектами, я много читал об этом и слышал рассуждения от высших духовных лиц. Хлыст этот, без сомнения, был бы осужден, ибо в доме у него происходили ихние радения.

Князь, Сергей Степаныч и Федор Иваныч все с большим и большим вниманием прислушивались к Крапчику.

– И что на этих радениях происходит, вы вообразить себе не можете! лупил тот слово в слово, что он слышал от архиерея.
– На этих радениях они прежде убивали младенцев своих, причащались их кровью, потом бегали, скакали около чана.

Говоря это, Крапчик и не помышлял нисколько, что его слушает тот вельможа, который когда-то сам, если не на чисто хлыстовских радениях, то на чем-то весьма похожем, попрыгивал и поплясывал у m-me Татариновой.

Между тем бестактная ошибка его заметно смутила Федора Иваныча и Сергея Степаныча, которые оба знали это обстоятельство, и потому они одновременно взглянули на князя, выражение лица которого тоже было не совсем довольное, так что Сергей Степаныч нашел нужным заметить Крапчику:

– Это - дело, лично вас касающееся, но другие же какие дела?

– Другие-с дела?
– отвечал тот, будучи весьма опешен и поняв, что он сказал что-то такое не совсем приятное своим слушателям.
– Обо всех этих делах у меня составлена записка!
– добавил он и вынул из кармана кругом исписанный лист в ожидании, что у него возьмут этот лист.

Однако его никто не брал, и, сверх того, Сергей Степаныч прямо сказал:

– Вам эту записку лучше представить министру юстиции.

– Я не имею чести быть известным его высокопревосходительству господину министру юстиции, - проговорил на это раболепным голосом Петр Григорьич.

– Это ничего не значит: вы лицо официальное и по интересам вашего дворянства можете являться к каждому министру!
– растолковывал ему Сергей Степаныч.

– Но Егор Егорыч, - продолжал тем же тоном Крапчик, - приказал мне прежде всех быть у князя и попросить, не примут ли они участия в нашем деле.