– Вам, может быть, известно, - начал он, снова усевшись в кресло, - что франкмасонство есть союз?

– Известно, - отвечал Аггей Никитич.

– Но почему же это союз?
– вопросил его Вибель.

Аггей Никитич не сумел объяснить, почему.

– Потому, - продолжал Вибель, - что проявлением стремления людей к религии, к добру, к божественной жизни не может быть единичное существо, но только сонм существ, кои сливаются в желании не личного, но общего блага.

Проговорив это, Вибель взглянул на Аггея Никитича, как бы желая изведать, понимает ли неофит [99] , что ему говорится, и, убедившись, что тот понимает, продолжал с еще большим одушевлением:

– Это стремление любить, соединяться создает целый ряд союзов, из коих одни тесны, каковы союзы: дружественные, любовные, брачные, семейные, корпоративные; другие, как, например, союзы сословные, государственные и церковные, более всеобъемлющи. Но самым широким союзом является тот, который ставит для себя лишь предел человеческого чувствования и мышления. Из этого союза не изгоняются те, которые веруют иначе, но только те, которые хотят не того и поступают не так; этот-то союз союзов и есть франкмасонство! Кроме сего союза, нет ни одного, в основе которого лежало бы понятное лишь добрым людям. В масонстве связываются все контрасты человечества и человеческой истории. Оно собирает в свой храм из рассеяния всех добрых, имея своей целию обмен мыслей, дабы сравнять все враждебные шероховатости. Совершается это и будет совершаться дотоле, пока человечество не проникнется чувством любви и не сольется в общей гармонии.

Аггей Никитич слушал Вибеля все с более и более возрастающим утомлением, потому что когда поучали его Егор Егорыч и Мартын Степаныч, то они старались снисходить к уровню понятий Аггея Никитича, тогда как добродушный немец сразу втащил его на высоту отвлеченностей и не спускал оттуда ни на минуту.

– Мы, люди...
– начал было он снова, но в это время послышался стук в дверь.

– Wer ist da? [208]– сердито отозвался на это Вибель.

– Позвольте мне ключ, достать medicamenta heroiса!
– отвечал ему тоже по-немецки голос помощника.

– Какого именно?
– спросил его на том же языке Вибель.

– Mercurius sublimaticus corrosivus, - пояснил помощник.

– Ah, ja, gleichviel! [209]– проговорил Herr Вибель и, знаменательно качнув головой Аггею Никитичу, заметил: - Это вот свидетельствует о нравах здешних!

Аггей Никитич также ответил ему знаменательным кивком, поняв, что хотел сказать аптекарь.

А затем Herr Вибель, отперев дверь, сунул помощнику ключ и, снова заперев ее, принялся, не теряя минуты, за поучение:

– Нам, людям, не дано ангельства, и наши чувственные побуждения приравнивают нас к животным; но мы не должны сим побуждениям совершенно подчиняться, ибо иначе можем унизиться до зверства - чувства совершенно противоположного гуманности, каковую нам следует развивать в себе, отдавая нашей чувственности не более того, сколько нужно для нашего благоденствия.

На этих словах Вибеля раздался уже не легкий удар в дверь, а громкий стук, и вместе с тем послышался повелительный голос пани Вибель:

– Генрику, пора чай пить; пан Зверев, идите чай пить!

Вибель при этом развел руками.

– Мешают!.. Как тут быть?
– произнес он.

– Мешают-с!
– подтвердил Аггей Никитич как бы тоном сожаления и в то же время поднимаясь со стула.

– Подождите!
– остановил его аптекарь.
– Когда ж вы еще желаете прослушать меня?

Аггей Никитич затруднился несколько ответом.

– Завтра вечером?
– решил за него Вибель.

– Будьте так добры, завтра!
– подхватил вспыхнувший в лице от удовольствия Аггей Никитич.

После этого Вибель повел своего гостя в маленькую столовую, где за чисто вычищенным самоваром сидела пани Вибель, кажется, еще кое-что прибавившая к украшению своего туалета; глазами она указала Аггею Никитичу на место рядом с ней, а старый аптекарь поместился несколько вдали и закурил свою трубку с гнущимся волосяным чубуком, изображавшую турка в чалме. Табак, им куримый, оказался довольно благоухающим и, вероятно, не дешевым.

– Генрику, отчего ж ты не предложишь курить Аггею Никитичу?
– сказала пани Вибель.

– А, извините!
– произнес Генрик и, обтерев костяной мундштук трубки, хотел было предложить ее Аггею Никитичу.

– Нет, пожалуйста!
– отказался тот, кланяясь.
– Я курю Жуков табак.

– Да, это другой табак, это кнастер; а сигары вы?..
– спросил Вибель.

– Сигары я курю, - отвечал Аггей Никитич.

Услышав это, Вибель торопливо сходил в свой кабинет и принес оттуда ящик сигар.

– Рекомендую: суха и прекрасно свернута, - сказал он, подавая одну из них Аггею Никитичу, который довольно неумело закурил сигару, причем пани Вибель подавала ему свечку, и руки их прикоснулись одна к другой.