– Не скоро, - отвечал ей тот и начал медленно тасовать карты.

Видя это, аптекарша, которой наскучило, наконец, стоять пешкой за стулом мужа, ушла в задние комнаты, а между играющими потом завязался довольно странный разговор.

– Как вы говорите, что ничего не было?
– начал его украшенный орденами почтмейстер.
– У меня есть подлинный акт двадцать седьмого года, где сказано, что путь наш еще не прерван, если мы только будем исполнять правила, предписанные нам нашим статутом.

– Да надобно знать, сколько статутов этих было!
– произнес аптекарь и иронически захохотал.

– А сколько?
– огрызнулся на него почтмейстер.

– Много, очень много! Я с восемьсот десятого года веду список тому, и выходит, что от Соединенных Друзей отделилась Палестина; Директория Владимир распалась на Елизавету, Александра и Петра [93] ! В пятнадцатом же году в главной Директории существовали: Елизавета, Александр, Соединенные Друзья, а в Астрее - Петр, Изида и Нептун. Разве было что-нибудь подобное в Европе?

– Было, еще почище нашего было!
– возразил ему почтмейстер.

– Нет, не было!
– отпарировал было ему решительным тоном немец.

– Как нет?
– прикрикнул почтмейстер и затем несколько уже ядовитым голосом спросил: - Тамплиеры [94] были?

– Да, были, - отвечал ему, нисколько не сробев, аптекарь.

– Розенкрейцеры тоже?

– Тоже!

– Иллюминаты существовали?

– Существовали!

– Мартинистов, полагаю, вы не отвергаете?

– Не отвергаю; но разве это то же, что у вас?

– Да!
– проговорил почтмейстер, поднимая свои густые и седые брови вверх.

– Так, по-вашему, пожалуй, лютеране, квакеры [95] , индепенденты [96] , реформаты, баптисты - то же, что ваши раскольники?

– А нешто не то же?
– произнес самохвально почтмейстер.

– Ну, после этого говорить с вами об этом больше нельзя!
– воскликнул аптекарь.

– И не говорите! Как наказали, скажите, пожалуйста! Мне всегда о чем бы то ни было противно говорить с вами!
– начал уж ругаться почтмейстер.

– Это может быть, но только вы умерьте ваши выражения!
– остановил его довольно кротко аптекарь и начал дрожащими от волнения руками сдавать карты, а почтмейстер с окончательно нахмуренным лицом стал принимать их.

В пылу спора оба собеседника совершенно забыли, что в одной с ними комнате находились Аггей Никитич и откупщица, которая, услыхав перебранку между аптекарем и почтмейстером, спросила:

– Что это, в картах, что ли, они рассорились?

– Вероятно, - слукавил Аггей Никитич, так как, будучи несколько наметан в масонских терминах, он сейчас догадался, что почтмейстер и аптекарь были масоны, и, весьма обрадовавшись такому открытию, возымел по этому поводу намерение нечто предпринять; но, чтобы доскональнее убедиться в своем предположении, он оставил откупщицу и подошел к ходившему по зале с заложенными назад руками ополченцу.

– Скажите, - вопросил он его прямо, - аптекарь здешний и почтмейстер масоны?

– Заклятые! Не знаю, как нынче, но прежде мне городничий сказывал, что оба они под присмотром полиции находились.

– Но все-таки они люди хорошие, - протянул Аггей Никитич.

– Ну, про почтмейстера никто что-то этого не говаривал; он, одно слово, из кутейников; на деньгу такой жадный, как я не знаю что: мало, что с крестьян берет за каждое письмо по десяти копеек, но еще принеси ему всякого деревенского добра: и яичек, и маслица, и ягодок!
– объяснил ополченец.

– Ах, он негодяй этакий!
– воскликнул Аггей Никитич.
– Жаль, что я не губернский почтмейстер теперь; я бы его сейчас же из службы вытурил! А аптекарь тоже такой?

– Нет, тот не такой!
– возразил поспешно ополченец.
– Хоть и немец, но добрейшей души человек; с больного, про которого только знает, что очень беден, никогда за лекарство ничего не берет... Или теперь этот поступок его с женою?.. Поди-ка, кто нынче так поступит?

– Какой же поступок?
– спросил Аггей Никитич.

– Да ведь она года три тому назад, - начал уж шепотом рассказывать ополченец, - убегала от него с офицером одним, так он, знаете, никому ни единым словом не промолвился о том и всем говорил, что она уехала к родителям своим.

– Может быть, она в самом деле к родителям уезжала?
– спросил Аггей Никитич, вспыхнув немного в лице.

– Какое к родителям!
– отвергнул, рассмеявшись, ополченец.
– Ведь видели здесь, как она в одном экипаже с офицером-то уехала... Наконец их в Вильне кое-кто из здешних видел; они на одной квартире и жили.