Анна Прохоровна, приняв Миропу Дмитриевну с тем же уважением и с той же дружбой, как и прежде, сама даже первая заговорила о тулузовском деле:

– От Аггея Никитича поступило, наконец, это дело в уездный суд!

– Да, он мне говорил об этом, - подхватила Миропа Дмитриевна.

– Вчера к мужу сам судья привозил все дело; они рассматривали его и находят, что Аггей Никитич почти оправдал Василия Иваныча, - продолжала уже с таинственностью откупщица, и слова ее отчасти были справедливы, ибо Аггей Никитич, весь поглощенный совершенно иным интересом, предоставил конец следствия вести секретарю, который, заранее, конечно, подмазанный, собирал только то, что требовалось не к обвинению, а для оправдания подсудимого.

Миропа Дмитриевна между тем знаменательно качнула головой.

– Иначе быть не могло; я постоянно ему это внушала, - произнесла она.

– Мы с Теофилом Терентьичем так и поняли, - продолжала с прежнею таинственностью откупщица, - и говорим вам за то тысячу раз наше merci.

– Это уж слишком!
– возразила Миропа Дмитриевна.
– Я главным образом пришла к вам не затем, чтобы от вас слышать благодарность, а вас поблагодарить за ваши благодеяния нашему семейству и сказать, что мы теперь, конечно, не имеем более права на то...

– Что вы, что вы!
– воскликнула откупщица с испугом.
– Теофил Терентьич, напротив, желает увеличить вам плату. Помилуйте, исправник всегда нужен для откупа!

– Нет-с, этого увеличиванья я никак не допущу!
– воскликнула, в свою очередь, Миропа Дмитриевна.

– Мы там увидим!
– заключила откупщица.

Успокоившись в этом отношении, Миропа Дмитриевна начала соображать, зачем Аггей Никитич почти каждый вечер ходит к аптекарю, и спросила как-то его об этом.

– Как зачем?
– произнес тот, не пошевелив ни одним мускулом в лице.
– Я хожу, потому что посвящаюсь в масонство, которое, ты знаешь, всегда было целью моей жизни.

– Мало ли что было!
– заметила злобно-насмешливым тоном Миропа Дмитриевна.
– А теперь тебе зачем оно нужно?

Аггей Никитич пожал плечами.

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать, - отозвался он сурово.

– Чего ж тут не понимать?
– продолжала тем же злым тоном Миропа Дмитриевна.
– Ты прежде желал масоном быть, чтобы получить место, которое было получил, но назло мне бросил его.

– Да, я точно так же по милости масонов исправник теперь, - сказал, тоже не совсем добрым смехом засмеявшись, Аггей Никитич.

– Пожалуйста, прошу тебя, не ссылайся на это! Ты без всяких масонов можешь быть всю жизнь исправником, потому что тебя все очень любят и считают за примерного чиновника.

– Но я вовсе не для служебной выгоды желаю масонства, а этого требует мой дух, - душа моя!
– объяснил, наконец, Аггей Никитич.

– Не говори ты мне этих глупостей! Душа его, дух требует!..
– почти крикнула Миропа Дмитриевна.

– Нет, душа моя и дух мой не глупость!
– возразил ей резко и, видимо, обидевшись Аггей Никитич.

– Как же! Очень уж они, как я вижу, умны у тебя!.. Что же вы с этим старым хрычом, аптекарем, читаете, что ли, или он учит тебя чему-нибудь?

– Разговариваем и читаем, - проговорил Аггей Никитич.

– А кто другие еще у него бывают?

– Никого!

– А жена его тут же с ним сидит?

– Нет!

– Ты, значит, никогда не видал ее?

– Видал, когда она тут проходила.

– Куда проходила?

– К себе там.

– Откуда?

– Да я не знаю откуда.

Сколь ни тяготил Аггея Никитича подобный допрос, однако он сумел произнести свои ответы с такою апатией, что совершенно уничтожил в Миропе Дмитриевне всякое подозрение. А вместе с тем предпринял и другую предосторожность в том смысле, что стал не так часто бывать у Вибелей, отзываясь тем, что будто бы очень занят службой, а все обдумывал, как ему объясниться с панной. Открыться ей в любви на словах у Аггея Никитича решительно не хватало ни уменья, ни смелости. Будь она девушка, он скорей бы решился бухнуть ей о своей страсти; но она была замужняя женщина, а потому Аггею Никитичу казалось не совсем благородным сбивать ее с истинного пути. Положим, что пани Вибель прежде, еще до него, соскакивала с сего пути; но она все-таки опять вернулась на этот путь, а он опять, так сказать, вызывал ее сделать козла в сторону. Любовь, разумеется, пересилила все эти соображения, и Аггей Никитич ждал только удобной минуты, чтобы совершить задуманное. Однажды он в кабинете у своего наставника застал также его супругу. Аггей Никитич полагал, что она сейчас уйдет, однако вышло не то: пани продолжала сидеть; сам же Вибель, видимо, находился в конфузливом положении.

– Она, - сказал он, указав на жену пальцем, - также желает быть посвященной в учение масонов.

– Вот как!
– воскликнул несколько с удивлением Аггей Никитич.

– Что ж, вы разве не рады моему товариществу?
– спросила пани Вибель.

– Как это возможно, чтобы я не рад был? Я в восторге!
– проговорил Аггей Никитич.

– И я тоже в восторге!
– подхватила пани Вибель.

– А если вы оба рады, так и прекратите ваше пустословие!
– остановил их аптекарь, сжигаемый нетерпением приступить к поучению.
– Нынешнюю беседу нашу, - продолжал он, - мы начнем с вопроса, как франкмасонство относится к государству и церкви? Обойти этих основных элементов человеческого общества масоны не могли, ибо иначе им пришлось бы избегать всего, что составляет самое глубокое содержание жизни людей; но вместе с тем они не образуют из себя ни политических, ни религиозных партий. Цель их единая: внушить людям гуманность, чтобы они за католиком, за лютеранином, за православным не забывали человека. Масоны требуют, чтобы каждый, не будучи индифферентен, признавал бы в то же время истинную терпимость.

Слово "терпимость", по-видимому, не ускользнуло от внимания слушателей, так что они даже переглянулись между собой, причем Аггей Никитич как бы спросил своим взглядом: "А что, господин Вибель сам-то терпелив ли и добр?" - "Да, кажется", - ответила ему тоже взором пани.

– Хотя франкмасоны не предписывают догматов, - развивал далее свою мысль наставник, - тем не менее они признают три истины, лежащие в самой натуре человека и которые утверждает разум наш, - эти истины: бытие бога, бессмертие души и стремление к добродетели. Масоны поклоняются всемогущему строителю и содержителю вселенной и утверждают, что из него исходит всякая телесная, умственная и нравственная жизнь, не делая при этом никакого определенного представления о сверхчувственном. Убеждение в том, что душа наша бессмертна, мы должны питать в себе для успокоения духа нашего и для возможности утешения в страданиях. Истинный масон не может представить себе полного уничтожения самосознательного и мыслящего существа, и потому об умерших братьях мы говорим: "Они отошли в вечный восток", то есть чтобы снова ожить; но опять-таки, как и о конечной причине всякого бытия, мы не даем будущей жизни никакого определения.