Проговорив это, Сусанна Николаевна упала перед мужем на колени и склонила к нему свою голову. Егор Егорыч поцеловал ее с нежностью в темя и проговорил опять-таки величавым тоном:

– Молись и вместе с тем призови в помощь к молитве разум твой! Сейчас ты очень разумную вещь сказала, что Углаков тебе не пара и не стоит твоей любви; ты женщина серьезно-мыслящая, а он - ветреный и увлекающийся мальчишка.

– Все это я знаю очень хорошо, - произнесла Сусанна Николаевна, поднявшись с колен и опускаясь на прежнее свое место.

Супруги некоторое время молчали, и каждый из них находился под гнетом своих собственных тяжелых мыслей.

– Однако, как же мне отвечать Углакову?
– заговорил первый Егор Егорыч, слегка как бы при этом усмехнувшись.

– Ах, я вам надиктую! Позвольте, пожалуйста, мне это!
– проговорила нервным и торопливым голосом Сусанна Николаевна.

– Диктуй!
– не возбранил ей с той же горькой усмешкой Егор Егорыч.

Сусанна Николаевна торопливо и нескладно начала диктовать:

"Милостивый государь, Александр Яковлевич! Сколько бы нам ни приятно было видеть у нас Вашего доброго Пьера, но, к нашему горю, мы не можем этого сделать, потому что нынешним летом уезжаем за границу..."

На этих словах Егор Егорыч остановился писать.

– Но я тогда солгу Углакову!
– сказал он.

– Нет, Егор Егорыч, вы не солжете, потому что я прошу, умоляю вас уехать куда-нибудь из Кузьмищева... ну, хоть на Кавказ, что ли... Все, вон, туда ездят... или за границу...

– Уж лучше за границу, - решил Егор Егорыч и дописал письмо, как продиктовала ему Сусанна Николаевна, которая, впрочем, потом сама прочла письмо, как бы желая удостовериться, не изменил ли чего-нибудь Егор Егорыч в главном значении письма; однако там было написано только то, что она желала. Егор Егорыч, запечатав письмо, вручил его Сусанне Николаевне, сказав с прежней грустной усмешкой:

– Сама можешь и отправить!

– Хорошо, merci!
– поблагодарила она его.

Сколь ни мирно и ни дружески кончилось, как мы видели, такое роковое объяснение супругов, тем не менее оно кинуло их в неизмеримый омут страданий. Егор Егорыч понял, что Сусанна Николаевна, при всей своей духовной высоте, все-таки женщина молодая, а между тем до этого он считал ее почти безтелесной. Сусанна Николаевна мучилась, в свою очередь, от мысли, что какой пустой и ничтожной женщиной она должна теперь казаться Егору Егорычу. По наружности, впрочем, в Кузьмищеве на другой же день пошло все по-старому, кроме того разве, что Сверстов еще в шесть часов утра ускакал в город к Аггею Никитичу. Обыкновенно хозяева и gnadige Frau все почти время проводили в спальне у Егора Егорыча, и разговор у них, по-видимому, шел довольно оживленный, но в то же время все беседующие чувствовали, что все это были одни только слова, слова и слова, говоримые из приличия и совершенно не выражавшие того, что внутри думалось и чувствовалось.

Таким образом, в одну из сих бесед Сусанна Николаевна, в присутствии Егора Егорыча, но только вряд ли с ведома его, сказала:

– А я, gnadige Frau, поздравьте меня, скоро уезжаю с Егором Егорычем за границу.

– Я поздравить вас готова, но я никак того не ожидала, - проговорила та, удивленная таким известием.

– Это нам обоим необходимо!
– подхватила настойчивым голосом Сусанна Николаевна, взглядывая мельком на Егора Егорыча, сидевшего с нахмуренным лицом.

– Ее и мое здоровье требуют того, - пробормотал он.

– Буду скучать от разлуки с вами и завидовать вам, - сказала gnadige Frau.

– Но вы уж бывали за границей, а я еще нет!
– воскликнула опять каким-то неестественно-веселым голосом Сусанна Николаевна.
– И мне ужасно хочется сделать это путешествие.

Егор Егорыч при этом не проговорил уже ни слова.

Доктор через неделю какую-нибудь прискакал обратно из своей поездки, и так как он приехал в Кузьмищево поздно ночью, когда все спали, то и побеседовал только с gnadige Frau.

– Ну, что вы там наделали?
– спросила она, отыскав предварительно в буфете для супруга ужин с присоединением графинчика водки.

– О, мы с Аггеем Никитичем натворили чудес много!
– отвечал Сверстов, ероша свою курчавую голову.
– Во-первых, Тулузова посадили в тюрьму...

Gnadige Frau выразила в лице своем некоторое недоумение.

– Значит, он в самом деле виновным оказывается?
– заметила она, опасаясь, не через край ли хватил тут Аггей Никитич.

– Как есть приперт вилами со всех сторон: прежде всего, сам сбивается в показаниях; потом его уличает на всех пунктах какой-то пьяный поручик, которого нарочно привезли из Москвы; затем Тулузов впал в противоречие с главным пособником в деле, управляющим своим, которого Аггей Никитич тоже упрятал в тюрьму.

В лице у gnadige Frau все-таки выразилось несколько оробелое недоумение.

– Но я надеюсь, что высшее начальство все ваши действия одобрит, сказала она.

– Еще бы!
– подхватил Сверстов.
– Губернатор под рукою велел передать Аггею Никитичу, что министр конфиденциально предложил ему действовать в этом деле с неуклонною строгостью.

– Да, тогда другое дело!
– произнесла успокоенным голосом gnadige Frau.
– А у нас здесь тоже есть неожиданность: Егор Егорыч и Сусанна Николаевна уезжают за границу.