– Поздравляю вас и себя! Это письмо от старика Углакова. Он пишет, что московский генерал-губернатор, по требованию исправника Зверева, препроводил к нему с жандармом Тулузова для дачи показания по делу и для бытия на очных ставках.

– Ура, виват!
– воскликнул доктор и протянул руку к не убранному еще со стола графину с водкой, налил из него порядочную рюмку и выпил ее.
– Но ведь, Егор Егорыч, мне надобно сейчас же ехать к Аггею Никитичу для нравственной поддержки, - присовокупил он.

– Непременно! После обеда же берите лошадей и поезжайте!
– разрешил ему Егор Егорыч, и начал читать письмо далее, окончив которое, он отнесся к Сусанне Николаевне: - А это до нас с тобой касается.

– Что такое?
– спросила та встревоженным голосом.

– Пустяки, конечно!
– сказал Егор Егорыч.
– Александр Яковлич пишет, что нежно любимый им Пьер возвратился в Москву и страдает грудью, а еще более того меланхолией, и что врачи ему предписывают провести нынешнее лето непременно в деревне, но их усадьба с весьма дурным климатом; да и живя в сообществе одной только матери, Пьер, конечно, будет скучать, а потому Александр Яковлич просит, не позволим ли мы его милому повесе приехать к нам погостить месяца на два, что, конечно, мы позволим ему с великою готовностью.

Сусанна Николаевна ничего на это не возразила и только в продолжение всего остального обеда не прикоснулась уже ни к одному блюду.

Gnadige Frau, а также и Сверстов, это заметили и, предчувствуя, что тут что-то такое скрывается, по окончании обеда, переглянувшись друг с другом, ушли к себе наверх под тем предлогом, что Сверстову надобно было собираться в дорогу, а gnadige Frau, конечно, в этом случае должна была помогать ему. Егор Егорыч пошел, по обыкновению, в свой кабинет, а Сусанна Николаевна пошла тоже за ним.

– Я полагаю, - начала она, облизывая беспрестанно свои хорошенькие пересыхающие губки, - что будет неловко и невозможно даже пригласить Углакова к нам в деревню.

– Почему?
– спросил Егор Егорыч, видимо, встревоженный этими словами жены.

– Потому что я еще женщина молодая, а Углаков такой повеса, что бог знает что про меня могут сказать...

– Кто ж может сказать? Здесь и сказать даже некому!
– возразил Егор Егорыч прежним встревоженным тоном.
– Но ты, может быть, имеешь какой-нибудь другой более серьезный повод не желать его приезда сюда?

Для Сусанны Николаевны настала страшная и решительная минута. Сказать правду Егору Егорычу она боялась, и не за себя, - нет, - а за него; но промолчать было невозможно.

– Имею!
– проговорила она глухим голосом.

– Какой?
– спросил Егор Егорыч тоже глухим голосом.

– Углаков мне объяснялся в любви!
– произнесла Сусанна Николаевна, потупляя в землю глаза.

– И тебя то пугает, что он, вероятно, и здесь... здесь повторит это... свое объяснение?
– бормотал Егор Егорыч.

– Непременно повторит!
– подтвердила Сусанна Николаевна.

Егор Егорыч при этом беспокойно пошевелился в своем кресле.

– Что мужчина объясняется в любви замужней женщине - это еще небольшая беда, если только в ней самой есть противодействие к тому, но...
– и, произнеся это но, Егор Егорыч на мгновение приостановился, как бы желая собраться с духом, - но когда и она тоже носит в душе элемент симпатии к нему, то...
– тут уж Егор Егорыч остановился на то: - то ей остается одно: или победить себя и вырвать из души свою склонность, или, что гораздо естественнее, идти без оглядки, куда влечется она своим чувством.

– Я хочу победить себя!
– почти воскликнула Сусанна Николаевна, обрадовавшись, что Егор Егорыч как бы подсказал ей фразу, определяющую то, что она твердо решилась делать.

– Позволь!
– остановил ее Егор Егорыч, видимо, хотевший не уступать в благородном сподвижничестве.
– Принимая какое-нибудь бремя на себя, надобно сообразить, достанет ли в нас силы нести его, и почти безошибочно можно сказать, что нет, не достанет, и что скорее оно придавит и уморит нас, как это случилось с Людмилой Николаевной, с которой я не допущу тебя нести общую участь, и с настоящей минуты прошу тебя идти туда, куда влекут твои пожеланья... Наш брак есть брак духа, и потому ничего от того не утрачивается.

– О нет, - произнесла со стоном Сусанна Николаевна, - я ничего не желаю кроме того, чтобы быть вам женой верной, и, видит бог, ни в чем еще перед вами не виновна.

– Верю!
– сказал с торжественностью Егор Егорыч.
– Но все-таки повторяю тебе: испытай себя, соразмерный ли своим силам берешь ты подвиг!

– Соразмерный, успокойтесь! Я сама очень хорошо понимаю, что Углаков мальчик еще, что я не должна и не могу его полюбить; но тут, я уверена в том, дьявол меня смущает, от которого умоляю вас, Егор Егорыч, спасите меня!