В гостиной тем временем тоже происходило своего рода совещание между Сусанной Николаевной, Мартыном Степанычем и Аггеем Никитичем.

Та, выйдя из комнаты мужа, поспешила к гостям, и Мартын Степаныч прямо ей сказал:

– Сусанна Николаевна, после принесенного мною неприятного известия Егору Егорычу, вам, конечно, уж не до нас, а потому не разрешите ли вы нам сейчас же уехать?

– Ах, нет, зачем же?
– возразила было Сусанна Николаевна.

– Затем, что нам следует это сделать... Егор Егорыч поручил мне разузнать в Петербурге о нежно любимом им племяннике, и чем я скорее это сделаю, тем скорей его успокою...

– Но я не знаю, что скажет на это Егор Егорыч, - объяснила нерешительным тоном Сусанна Николаевна.

– Он ничего не скажет против этого, он поймет мое желание, - убеждал ее Мартын Степаныч.

В это время Сусанна Николаевна опять тоже своим чутким ухом услыхала, что отец Василий вышел от Егора Егорыча и, должно быть, совсем ушел.

– Вот я спрошу мужа, - проговорила она и, проворно войдя к тому, сказала:

– Мартын Степаныч, видя, что ты так расстроен, и желая тебя успокоить скорее, хочет сегодня уехать в Петербург.

– Нисколько я не расстроен, нисколько!
– заперся Егор Егорыч. Попросите ко мне Мартына Степаныча, а также и Аггея Никитича.

Сусанна Николаевна позвала того и другого.

Мартын Степаныч вошел первый и произнес своим вкрадчивым голосом:

– Милый друг, позвольте мне поправить мою погрешность, что я так неосторожно рассказал вам о племяннике, который, может быть, нисколько не виноват, и не удерживайте меня от немедленного отъезда в Петербург.

– Поезжайте, благодарю, благодарю!
– бормотал Егор Егорыч.

У обоих стариков при этом навернулись слезы.

– Позвольте и мне тоже проститься с вами, - произнес печальным и вместе с тем каким-то диким голосом Аггей Никитич: он никак не ожидал, что так скоро придется ему уехать из Кузьмищева.

– Вы-то зачем уезжаете?.. Вы оставайтесь!..
– пробормотал ему Егор Егорыч.

Аггей Никитич уж и расцвел, готовый хоть на неделю еще остаться, но Мартын Степаныч покачал ему укоризненно головой, давая тем знать, что нельзя гостить, когда хозяевам вовсе не до гостей. Аггей Никитич понял это.

– Нет, разрешите и мне, я их должен довезти!
– проговорил он, показывая на Мартына Степаныча.
– Но позвольте мне, когда я назад поеду через месяц, заехать к вам.

– Непременно, непременно!
– затараторил Егор Егорыч и с чувством расцеловался с Аггеем Никитичем, который совершенно ожил от одной мысли, что он через непродолжительное время снова может приехать в Кузьмищево.

Сусанна Николаевна никак, однако, не хотела пустить гостей без обеда и только попросила gnadige Frau, чтобы поскорей накрыли стол. Та этим распорядилась, и через какие-нибудь полчаса хозяйка, гости ее и Сверстовы сидели уже за именинной трапезой, за которую сам именинник, ссылаясь на нездоровье, не вышел.

По окончании обеда Мартын Степаныч и Аггей Никитич сейчас же отправились в путь. Проехать им вместе приходилось всего только верст пятнадцать до первого уездного города, откуда Пилецкий должен был направиться по петербургскому тракту, а Аггей Никитич остаться в самом городе для обревизования почтовой конторы. Но, как ни кратко было время этого переезда, Аггей Никитич, томимый жаждой просвещения, решился воспользоваться случаем и снова заговорил с Мартыном Степанычем о трактате Марфина.

– Я сочинение Егора Егорыча о самовоспитании, - начал он, - вчера ночью снова прочитал и очень благодарен вам за ваши наставления; я гораздо в нем более прежнего понял, и мне теперь очень любопытно одно: кто такой господин Бем, о котором там тоже часто упоминается?.. Философ он, вероятно?

У Мартына Степаныча пробежала на губах небольшая усмешка.

– Философ, и даже можно его назвать родоначальником мистического учения.

– А, вот он кто!
– произнес с уважением Аггей Никитич.
– Но кто он родом, не из русских?

Мартын Степаныч опять незаметно улыбнулся.

– Нет, тевтон, германец из Герлица, и главным образом в нем великого удивления достойно то, что он, будучи простым крестьянином и пася в поле стада отца своего, почти еще ребенком имел видения.

– Но все-таки он учился потом?
– спросил Аггей Никитич.

– Учился, конечно, в деревенской школе читать и писать, после чего поступил в ученье к сапожному мастеру.

– Но как же, однако, он вдруг сделался философом?

– А так, сам собою, - объяснил с полуулыбочкой Мартын Степаныч, захотел да и сделался за свою кроткую и богомольную жизнь философом, и, как определяют некоторые из его современников, проповедь его состояла не в научных словесех человеческих, а в явлениях духа и силы, ниспосылаемых ему свыше.