– Пап, повесь!

– Давай. Так, здесь разувайся. Снимай рюкзак. Да не парься, попозже наверх отнесем. Мишань, пошли в гостиную. Там, похоже, кормить будут, судя по запахам.

– М-м-м, я голодный! А кто тут? Бабушка? Пап, а я в твоей комнате буду?

– Да, в моей.

Слышу, как они идут ко мне по коридору. Впиваюсь пальцами в столешницу за моей спиной.

– Люблю твою комнату. Там речку видно, - мечтательно тянет мальчишеский голосок, а через секунду я вижу его хозяина.

И перестаю дышать, потому что он...

– Мишань, познакомься, это моя подруга - тетя Гуля, - Лёва тормозит сына, обняв за худенькие плечики, и поворачивает его голову в мою сторону.

В меня тут же впиваются широко распахнутые от неожиданности серо-голубые глаза.

– Гуль, это Мишка, - Лёвка подбадривающе мне подмигивает, но я вижу его лицо как в тумане. Всё внимание отдано ребенку.

Медленно киваю недоверчиво разглядывающему меня Мише и силюсь улыбнуться, но губы онемели.

– Привет, - сдавленно произношу.

Мальчик хлопает светлыми ресницами. Хмурит пшеничные прямые брови совсем как у отца.

– Она у тебя теперь вместо мамы, как у мамы дядя Юра? Мама тоже сказала, что дядя Юра - её друг, - сделав выводы, поворачивается Миша к слегка опешившему Лёве.

Вспыхиваю до корней волос, а вот Лёвка на удивление совершенно спокойно воспринимает вопрос сына. Возможно, он просто к ним привык - и к самим вопросам, и к тому, как ребенок их в лоб задает.

– Да, примерно так, - соглашается он, взлохматив Мишины соломенные, почти белые волосы, совсем как у него самого в детстве, - Так что слушайся её.

– Да почему всех надо слушаться?
– страдальчески закатывает Миша глаза.

– Иначе она тебя без блинов оставит, да, Гуль?
– фыркает непробиваемый Лёвка, подталкивая сына к столу и усаживая на стул, - А, нет, стоп. Руки. Вставай, охломон.

– Я голодный, я сейчас умру, - канючит Миша, но послушно встает и бредет за Лёвой к кухонному крану.

Я так и стою молча в ступоре, наблюдая, как Лёвка подсаживает Мишу и моет ему руки жидкостью для мытья посуды, особо не заморачиваясь.

– Всё, можно есть.

– Ур-ра!
– визжит мальчик, которого Лёвка так и несёт подмышкой обратно к столу.

Усаживаются. Ставлю перед ними стопку блинов, сметану, клубничное варенье. Мишка сразу принимается за еду, а Лёва в это время отодвигает мне стул.

– Садись, Гуль.

– Лёв, я не хочу есть. Я пока готовила...

– Садись, - мягко давит и голосом, и взглядом, не дослушивая мои отговорки.

Машинально слушаюсь, присоединяясь к ним.

Лёва тут же начинает рассказывать, как они добрались, аккуратно вовлекая в разговор сына и постоянно пытаясь привлечь к их весёлой, идущей скачками беседе и меня, но я не могу. В горле ком.

Так и пялюсь, сухо сглатывая, на Мишаню, болтающего всякую детскую ерунду и уплетающего мои блины.

И не могу прийти в себя от того, что он пугающе похож на мальчика из моего давнего видения в ночь перед абортом.

Умом я понимаю, что это лишь игра моего воображения, и Миша - просто вылитый отец, а я представляла ребенка, похожего именно на Лёвку в детстве.

Но кожа все равно покрывается липкой испариной, а мурашки рассыпаются по рукам, вздыбливая волоски. Я будто нырнула в собственный сон и сейчас гребу против течения реки под названием «время».

Поев, Лёва с Мишей собираются во двор к бригаде строителей, которые уже заканчивают обновлять баню и грозятся послезавтра приступить к ремонту непосредственно в доме. Мишаня в восторге прыгает козликом вокруг отца, спрашивая, разрешат ли ему что-нибудь покрасить или хотя бы гвоздь забить. Лёвка, снимая его ветровку с вешалки, наблюдает за ним чуть снисходительно, но так ласково, что я непроизвольно растираю рукой область сердца. Стою как неприкаянная в конце коридора и смотрю на них во всех глаза.

– Кстати, вкусные были блины, - замечает Лёва, уже было выходя из дома и оборачиваясь на меня, - Мишань, тебе понравились?

– Да-а-а! – Мишка скачет на месте, крича. В нём столько энергии, что впору подключать заряжать генератор.

– Тогда «спасибо» скажи, - театрально грозным голосом приказывает Лёва.

– Спасибо, теть Гуль! – орёт весело, так и смотря на отца, а не на меня.

Я лишь декорация в его детском, замкнутом на родителях мире. Я понимаю прекрасно и не обижаюсь. Только немного грустно…