Подвешенное состояние – одна из самых изощрённых пыток для Бишоп. Руки вроде свободны, однако сделать ими что-либо, хоть немного повлиять на ситуацию – не выходит, так что получается, будто бы они всё же повязаны нитями жизни. Остаётся лишь ждать исхода, и фатум, невольно ощущаемый в такие моменты, давит камнем на сердце.

Когда с ремнями покончено, Кaта стаскивает сапоги, выливая из них сувенир реки Вальдо. Также ставит у огня, принимаясь снимать вымокшую форму. И через пару минут на распорке уже покоятся брюки, рубаха, стопные ленты и бедренный пояс. Нагрудные бинты и бельё Бишоп решает не снимать и высушить, что называется, на себе. Хоть первое, что забывается в общих казармах кадетского корпуса, – это смущение, грядущая эпопея с обратным одеванием кажется выше её возможностей. Вымотано укутавшись в плед, Кaта пододвигается ближе к костру. Сбито выдыхает, обмякая, как мешок с картошкой. Индифферентно смотрит в пляску огня, всё ещё дрожа. Щёки горят, а внутри – пустота. Будто больше нет сил на борьбу с невзгодами, что подбрасывает Судьба. Кaта чувствует: усталость подкатывает к горлу и начинает душить. Но идея лечь спать кажется недопустимой, и Бишоп с должным упрямством набирается терпения

Время плавится, сбивается клубком. Может, она греется считанные мгновения, а может, уже час. Кaта не ощущает хода минут, у неё уже нет воли за них цепляться. Распаренная теплом, она клюёт носом и кутается в одеяло, впадая в дрёму.

Кaта открывает глаза, заслыша треск свежих поленьев, подброшенных в огонь; мелкие искорки взметаюстся над изголодавшимся пламенем. Подняв взгляд, лейтенант встречается со смурным Миком, что стоит, возвышаясь на ней будто монолитная гора. Очевидно, он и добавил растопку к слабому костерку. Бишоп хочет спросить, зачем Закариас пришёл, но тот предупреждающе фыркает и садится рядом к огню:

– Не суетись. Он его дошивает. Там что-то с дренажем, я так и не понял, хоть старик Эйр пытался мне объяснить. – Кaта сглатывает эти новости и прерывисто выдыхает, цепко обхватывая руками колени. “Дошивают” – значит скоро Леви будет уже в палате… Она невольно улыбается.

Мик примечает эту улыбку и будто намеренно понижает тон, охлаждая:

– Гергер рассказал мне, как ты пешая бросилась в реку. Это было глупо.

– Это было бы глупо, если бы я умерла. А так это называется в отчётах “целесообразно”.

Закариас морщит нос. Огонь тем временем начинает разгораться, методично поедая сухую сердцевину поленьев. Пламя даёт причудливые мандариновые тени, что пляшут танец на лицах офицеров.

– Давай только без обиняков. Я не могу тебя понять, – вдруг сипло проговорил он себе под нос. Катрина рассеянно свела брови, всматриваясь в Закариаса, что решил говорить загадки. – Ты и раньше была странной, однако это – выше моего понимания. В разведке есть много дельных парней, а ты цепляешься за него. Цепляешься, но он холоден. Кaта, это Леви. Ле-ви, – произносит Мик по слогам, будто считая её тугоухой. – Что ты хочешь в нём найти? Он не скажет красивых слов, не поклянётся в вечной…

Кaта качает головой, поднимая ладонь в попытке пресечь поток слов, что не сделают лучше:

– Мик, это не твоё дело. – Подобное выбивает из колеи. Она бы поняла и была готова, если б такой допрос устроил Эрвин: командир вечно пытался сунуть нос во все перипетии Разведкорпуса, однако от Мика такое слышать в новинку. Может, его на это подбил Смит – с этого великого комбинатора станется…

– Нет. – Голос Закариаса звучит на удивление ровно, будто он уверен в своей правоте. – Нравится тебе или нет, но это дело ещё и моё: я дружу с Виктором уже много лет. И твой брат скажет то же самое. И ты это знаешь. Он тоже спросит почему. Почему ты так за него цепляешься…

“Почему?” – повторяется эхом в её голове. Кaта жмурится, желая отогнать эти непрошенные, ненужные вопросы. – “Почему ты за него цепляешься?”

Будто это обвинение, словно нельзя любить будучи в Разведкорпусе. А она любила. И когда она коснулась руки Леви в кабинете, ей показалось, что она видит его. Его душу, его сердце, которое Аккерман так старательно пытался защитить. И постепенно, узнавая ворчливого капитана, она лишь убеждалась: любит. Не увлечена, не обманута собственной выдумкой, не ослеплена общим флёром загадочности – любит его.

Когда их губы впервые соприкоснулись, она уже это знала. Когда он сам признался ей в чувствах – тоже; когда они поделили постель, съехались, впервые серьёзно рассорились и душевно помирились – она знала. И цеплялась, как выразился Мик. Потому что всегда невольно цепляешься за любимое. А ещё Леви всё же умеет говорить красивые слова: любит и не отступится – и это признание казалось чем-то сродни нерушимой клятве, почти что предсвадебным знаком; с той поры Кaта точно имела надёжную опору и была счастлива: величайшее и прекраснейшее строится только на крепком фундаменте.

И в силу этих причин в разговоре с Захариасом её возмущает всё: начиная с того, что вопрос звучит будто обвинение, а заканчивая тем, что Мик продолжает ждать ответа. Смотрит и такое внимание ощущается сродни физическому давлению.

“Что ты хочешь в нём найти? Он не скажет красивых слов, не поклянётся в вечной любви…”

Почему-то на эту фразу в её мысли тут же вклинивается голос Леви, ехидно передразнивающий интонацию своего коллеги: “Слова-слова. Одни слова ничего не значат. Нужны поступки…”