– Не секс.

– А?

– Говорю, что не всякий секс дает такие эмоции. – Веду по ее щекам пальцами нежно-нежно, стирая слезы.

– Дело в чувствах, да? – закусывает немного припухшую губку.

– А ты как думаешь?

– Я не знаю. Ты мне скажи. У кого из нас, в конце концов, больше опыта? – пыжится Сара.

– Мне мой опыт с тобой совершенно не пригодился. Ты же не думаешь, что я со всеми так, правда?

– Не знаю. Сложно поверить, что я для тебя какая-то особенная.

– Почему?

– Потому что я – совершенно обычная.

– Нет. Ты – уникальная, Сара. Просто этого не осознаешь. И да, ты совершенно точно для меня особенная. Я люблю тебя.

– Сереж!

Ну, вот! Она снова плачет! Нет. Не смогу я так это все оставить. Иначе просто сойду с ума. Тот, кто так ее сломал – должен ответить. А пока мне хоть как-то нужно снять напряжение.

– Так что? Я тебя вылечил? Ты больше не боишься?

– Кажется, нет.

– Ну, тогда держись…

ГЛАВА 21

– Явилась!

На секунду замираю, как есть, наклонившись, чтобы снять туфлю. Страх расстроить маму настолько силен, что я, даже понимая, насколько необоснованны ее ко мне претензии, леденею.

– И тебе, мам, доброе утро.

Никому… Никому не позволю его испортить! Это, может, вообще лучшее утро за всю мою жизнь. У меня губы горят, горят щеки, и все внутри горит, потому что Бекетов… Господи, как бы это помягче сказать? Всю ночь с меня не слезал. За исключением разве что того раза, когда в пылу любовного угара сверху в какой-то момент оказалась я. Абсолютно дезориентированная. Жаждущая и бесстыжая.

Дрожащими руками отставляю туфли. Голова кружится. Кажется, у меня серьезно упал уровень глюкозы в крови. Все тело ломит. Я совершенно не привыкла к таким нагрузкам. Губы растягиваются в глупую мечтательную улыбку. Чаю бы сладкого. И что-то поесть. Иду в кухню, мать устремляется следом, не давая мне отдышаться:

– Вряд ли оно доброе. Я всю ночь не спала. Чем ты думала, когда позволила этому уголовнику остаться наедине с Давой? Тем более в такой ситуации, Сара!

Наливаю в чайник воды. Руки трясутся. Но это все-таки приятная слабость. Проигнорировав последнюю оговорку, дотошно уточняю:

– Ты сейчас о моем отце?

– Какой он тебе отец?!

– Прости, я не знаю этому другого определения.

– Сара, тебе не нужно общаться с этим человеком, поверь!

– Почему?

– А почему ты против того, чтобы Давид общался со своим непутевым папаней?

– Это другое. – Сощуриваюсь.

– Это то же самое! Ты хочешь оградить своего ребенка от общения с тем, кто этого самого общения недостоин, я тоже хочу! Кстати, какого черта я должна узнавать от посторонних, что этот козел объявился?

– Да я как-то не придала этому значения, – пожимаю плечами.

– А надо было придать! И не допустить их встречи с Давидом.

– Каким образом? – чайник кипит, и я потихоньку закипаю тоже. Надеясь, что привычные действия хоть немного меня успокоят, обдаю заварник кипятком. – Натравить на Валерку ментов, как ты – на отца? – искоса смотрю на мать.

– Только не говори, что осуждаешь! Я защищала вас как могла.

– От чего, мам? Мы просто общаемся.

– Общаются они…

Изящным движением маман выбивает сигарету из пачки и дергает на себя створку форточки. Я готова поклясться, что ее руки дрожат.

– Он ведь не бросал меня. И тебя не насиловал, правда? Ты сама решила не говорить отцу о своей беременности.

– Потому что он использовал меня, дуру! Этого мало?

– Мам, ты прости, но я просто не верю, что ты не допускала такого варианта, когда… хм, была с ним.

Я старательно подбираю слова, но все напрасно. Мать будто вообще меня не слышит и гнет свое:

– Разве я мало тебя любила? Разве мало тебе дала?

– Нет, конечно!

– Тогда зачем тебе он? Боже, Сара! Георгий ведь не святой.

– Могу представить… Но тебя же это не остановило.

– Любовь зла!

– Ты из-за этого не давала мне строить отношения с мужчинами? – как можно мягче интересуюсь я. – Боялась, что мне непременно разобьют сердце?

– Я? Не давала?!

– Не-а. Да и сама так и не вышла замуж, – бью наобум, но по тому, как старательно мама отводит глаза, понимаю, что попала в яблочко.

– Это-то тут при чем?

– Не знаю. Может, ты так сильно его любила?

– Ну что ты у меня за романтичная дурочка, Сарка? Много чести ему – любить всю жизнь.