— Ксюша, — наконец-то, прочистив горло, говорит мама, — мы же ничего не знали…

— Вам просто удобно было закрыть на все глаза! — повышаю голос, хотя обещала себе не нервничать, но сейчас обида накрывает волнами.

— Но Толя же был… — все ещё звучат попытки оправдаться, но я снова пресекаю, выставив руку вперёд:

— Не произноси при мне его имя!

— Извини, — мама не садится ни рядом со мной, ни рядом с Ариной, все ещё мнется у стола. — Он был очень убедителен, у него были доказательства… Как тут не поверить? — с сожалением смотрит на меня.

— Как? — я не верю своим ушам.

То есть сейчас она ещё оправдывает себя? У меня даже дар речи пропадает.

— Прошу прощения, — заговаривает Арина, — вы сейчас серьезно?

Мама хмурится, не понимая, чего от нее хотят. И я уже почти сквозь истерический смех поясняю:

— Потому что я твоя дочь! Я твой ребенок, а ты от меня отвернулась. Я когда-то обманывала тебя? Нет. Тогда почему ты не верила мне? А, мам?

— Ксюш, спокойнее, — Арина кладет свою ладонь мне на руку.

Время сейчас рабочее, обед ещё не начался, так что за соседними столиками никого нет. А ларьки на фуд-корте находятся метрах в десяти от столиков. Думаю, мы не станем с мамой звёздами "Ютуба".

— Милая, Егор тоже очень раскаивается, — продолжает она свою песню, решив поменять тактику и вспомнив брата.

— А что изменит его раскаяние?

Что-то будто перемкнуло во мне, когда все закончилось. Может, не встреть я мать сегодня, и сама бы не поняла, а так…

Ну что мне дадут их извинения, их раскаяние? Будем собираться по выходным пить чай и вести светскую беседу? А я при этом стану вспоминать, как они меня предали. Егор будет дёргаться, понимая, что облажался тогда, а духу страдать за него хватило у меня. Вечное напоминание, что сестра оказалась мужественнее.

Как представила подобную картину, так мутить начало от такой перспективы.

— Ксюш, — не сдается мама, — нам действительно очень жаль. Извини, мы были не правы.

Даже извинение какое-то светское и бездушное. Да если бы мой ребенок из-за моей глупости или бездушности пролил хоть слезинку, я бы не знала, как вымолить прощение.

Поднявшись, обхожу застывшую мать и говорю:

— Не извиняю. Пойдем, Арин.

— Ксюша, Ксюша, да подожди ты, — зовёт меня Арина, пытаясь догнать на своих каблуках.

А я лечу вперёд, не зная, куда и зачем. Сердце барабанит в ушах, перед глазами всё ещё лицо матери.

— Ксюша, черт возьми!

Я резко останавливаюсь, и Арина даже врезается в меня. Смотрит ошалевшим взглядом и пытается отдышаться.

— Ну ты, подруга, даёшь, — наконец произносит, утягивая меня к небольшому кожаному диванчики между двумя бутиками. — Присядь.

Я послушно опускаюсь и откидываюсь на спинку.

— Думаешь, я не права? — спрашиваю тихо.

— Не в этом дело, — качает головой Арина. — Я просто… — не может подобрать правильные слова. — Ты только не обижайся.

— Говори уже, — усмехаюсь.

— Я от той Ксюши, которую знала, подобного не ожидала. Ты все то время, что жила с Толиком…

— Правильнее сказать, страдала с Толиком.

— Хорошо, — соглашается Арина. — Пока ты страдала с Толиком, ты так нуждалась в матери. Сколько попыток было наладить контакт с семьёй? А сейчас твоя мать сама подошла, извинилась, и ты оборвала все на корню. Может, ты погорячилась? Может, это просто эмоции?

Да, она права. Не в том, что я погорячилась, а в том, что я изменилась.

"Господи, спасибо тебе, что послал мне Амиля", — мысленно произношу.

Не то чтобы я резко стала набожной, но можно назвать это порывом. Где бы я была без него?

Странно, что настолько глубоко я об этом задумалась только сейчас. От врача я сбежала, сидела в какой-то захолустной гостинице с минимумом денег и не знала, что делать. А если бы Амиль меня не нашел? Смогла бы я сбежать из города? Черт знает. Но я уверена, что Толик тоже меня искал. И он нашел бы, не сомневаюсь. Тогда… Даже думать страшно. Все равно бы отправил на аборт и продолжил издеваться. Выдержала бы я это? Нет. Скорее, наложила бы на себя руки.