Тем более беременность моя протекает легко. Ничего не болит, токсикоза нет. И я совсем не устаю. В конце-то концов, я же не мешки таскаю, а всего лишь готовлю.

Сложив руки на груди, смотрю на Амиля и не выдерживаю.

— А вот мог бы меня тогда чем-нибудь развлечь. А то день тебя нет, с работы приходишь и снова дела, — тычу пальцем в ноутбук.

— Так-так, — улыбается Амиль, откатываясь на стуле чуть дальше от стола, — и кто у нас капризничает? Это известные капризы беременных?

— Это забота о твоём здоровье, — парирую в ответ. — Столько работать нельзя.

Амиль хлопает по бедру, приглашая меня сесть. Вот знает, как меня успокоить.

Устраиваюсь у него на коленях и обвиваю шею руками. Амиль гладит меня по спине, то задерживаясь между лопатками, то опускаясь к пояснице. Хочется свернуться от этих движений клубочком и урчать, как довольная кошка.

Вторая рука Амиля на животе. Он не упускает случая дотронуться, с тех пор как наш сын начал шевелиться. Вот и сейчас на лице мужа расплывается улыбка, когда он чувствует толчок.

— Боец, — комментирует, все ещё поглаживая мой живот.

— Есть в кого, — отвечаю я и тянусь за поцелуем.

Мы увлекаемся, забыв про ужин, но на столе начинает вибрировать телефон Амиля. Он нехотя прерывает поцелуй и со мной на руках подкатывается обратно. Смотрит на экран и говорит:

— Мариб как всегда. Знает, когда звонить не надо, но все равно звонит, — сдвигает слайдер и сразу же нажимает на кнопку громкой связи. — Дружище, если это не что-то срочное, то я тебя добавлю в черный список.

— Вот и помогай после этого людям, — ворчит Мариб, но по-доброму. — Я тут самым первым новости узнаю, хочу поделиться, а ты мне черным списком грозишь.

— Новости, надеюсь, того стоят? — спрашивает Амиль.

— Это насчёт Глущенко.

Услышав фамилию бывшего мужа, я непроизвольно дергаюсь. Надеюсь, он не откупился и не вышел на свободу. Если верить новостям, то его дело все ещё продолжается, суда не было пока. Но сам Толик дожидается приговора в стенах СИЗО.

Амиль смотрит на меня, будто спрашивая взглядом: "Будешь слушать?"

Я киваю, и тогда муж обращается уже к Марибу:

— И что там с ним?

— А нет больше Толика.

— В смысле? — вырывается у меня.

Смысл-то вроде и понятен, но, видимо, мозг не воспринимает информацию так.

— Ксюша, и ты здесь, — говорит Мариб. — В смысле, что умер он. Какая-то мутная там история, пока подробностей не знаю. То ли отравился, то ли помог кто. В любом случае проверка будет, а потом и я узнаю о ее результатах.

— Хорошо, звони, если что, — прощается Амиль и нажимает на сброс. — Ксюш, все в порядке?

Конечно, Толик редкостная сволочь и скотина, но смерти я ему не желала. Только ступор у меня не от этой новости. Как там сказал Мариб? То ли помог кто?

— Амиль, ты же к этому не имеешь отношения?

Боже, что я делаю? Что я говорю? Я сейчас практически обвинила своего мужа в организации убийства. Хотя ещё даже неизвестно, убийство ли это.

— Извини, — говорю, опуская взгляд и чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Извини, — повторяю.

— Ксюш, — Амиль берет меня за подбородок и поднимает мою голову, — я здесь ни при чем.

Морщусь, выгибая спину. Наверное, затекла. Но поясницу сводит так, будто ее ломают. Ещё и низ живота прихватило.

— Ксюш, что? — сквозь прострелившую боль до меня доносится голос Амиль.

— Спина, — снова морщусь. — И живот, — добавляю со стоном.

— В больницу, срочно! Идти сможешь?

— Не надо в больницу, — отмахиваюсь я. — Сейчас пройдет.

О том, что я рожаю, даже думать не хочу. Именно сейчас? Это ли не всем известный закон подлости?

— Ксюша, в больницу! — повторяет Амиль.

Он по каждому моему чиху готов ехать в больницу, лишь бы убедиться, что с нами все нормально. И спорить в такие моменты с ним бесполезно. Поначалу я ещё пыталась, потом смирилась. Проще съездить, чем пререкаться часами.

По дороге Амиль смотрит на меня так, словно я хрустальная ваза в неуклюжих руках. Боль не отступает, а только усиливается. Кусаю губу, держась за живот. И почему-то дорога кажется невыносимо долгой, хотя Амиль гонит так, что штрафов ему не избежать.

— Врача, срочно! — орет он на весь холл клиники, едва мы переступаем порог.