Не могло быть и речи о том, чтобы кто-то дошел незамеченным до подворотни, ведущей к сердцу квартала.

А мы почему-то дошли.

Здесь, как и всегда, горел костер, и дежурный попрошайка хмуро мешал варево в котелке. А кучи тряпья поблизости, где обычно грелся Старшой, не было. Как и его самого.

Никто не плакал. У трудяг редко оставались силы еще и на слезы, а нищие относились к чужой смерти до цинизма утилитарно.

Это у бледных чужачек комок подкатывает к горлу от дурного предчувствия. А местным нужно жить дальше, что бы ни случилось.

– Я к Старшому, — все-таки сказала я, уже зная, что мне ответят.

Дежурный по кормежке недоверчиво окинул нас взглядом. Рука Раинера вызвала у него крайнее одобрение; должно быть, попрошайка решил, что рана — нарисованная, как раз для дневного выхода на паперть, и теперь всерьез подумывал, как бы переманить гримера.

У меня была пара советов, но касались они преимущественно саванов — поэтому ограничилась тем, что терпеливо повторила свою просьбу. Попрошайка коротко дернул головой, указывая на одну из халуп, и я похолодела.

Сердце квартала отгораживали от остальных улочек три халупы: одна принадлежала мамаше Жизель, вторая — негласному хозяину трущоб, а третья, на которую нам указали, — его старшему сыну.

– А Старшой?..

Могла даже не спрашивать. Попрошайка молча помотал головой и отвернулся, помешивая варево.

Раинер легонько коснулся моего локтя — не столько обнимая и грея, сколько обозначая свое присутствие и безмолвно напоминая: я не одна. И у меня, и у него еще есть шансы на нормальную жизнь.

Это только Старшому не повезло…

Смахнув тыльной стороной ладони несвоевременные слезы, я постучалась в третью халупу. Это была простая условность; Элои и так прекрасно слышал, о чем велся разговор у костра. На стук он ответил сразу, и я зашла внутрь, пригнувшись и скрипнув ветхой дверью.

Элои было шестнадцать. Он меня на дух не выносил, как и остальные дети Старшого; но по местным меркам он считался взрослым — и полагал, что демонстрировать неприязнь можно в двух случаях: когда это выгодно и когда за это ничего не будет. Смерть отца, не позволявшего открыто презирать белоручку-чужачку, подвела меня под второй вариант, и угловатый подросток встретил гостей, поджав по-юношески пухлые губы.

– Теперь я старшой, — заявил он вместо приветствия.

Я коротко склонила голову, признавая за ним такое право. Не мне же претендовать на место главы над нищими?

Но, похоже, Элои именно этого и ждал — потому как после моего жеста заметно расслабился и немедленно обозначил расклад:

– Ты себя выкупила, белянка, и больше не одна из нас. Отныне тебе не рады в Нищем квартале.

«В Мертвом», — мрачно подумала я, но снова склонила голову, признавая за Элои и это право. Раинер бросил на меня удивленный взгляд, но промолчал.

– Длинный сказал, что нашел ходячего мертвеца и задание храма выполнено, — сообщил новый хозяин трущоб, повернувшись к десятнику, и выжидательно вскинул брови.

– Как только в храме об этом узнают… — храмовник осекся, сообразив, что присылать в Мертвый квартал человека с бешеной суммой в сорок куполов — не самая здравая идея даже сейчас, когда живых здесь почти не осталось. — Как только храм подтвердит, что нахцерера больше нет, сюда пришлют гонца, и ты сможешь получить вознаграждение в Соборе.

Элои сощурился. Он понимал, что сорок куполов — достаточная сумма, чтобы кто-нибудь из пришлых мог на пару минут забыть, кто его отец, и тоже осторожничал. Бегать за вознаграждением лично новый хозяин явно не рискнет.

– Зачем ты пришла, белянка?

А вот этот поворот разговора мне не понравился. Сильно.

– Длинный обмолвился, что меня искали чужаки, — осторожно сформулировала я. — Сейчас я принадлежу храму, и он заинтересовался, кто это такие и что им от меня нужно.

Раинер сумел удержать на лице невозмутимое выражение, но я почти видела, как его распирает от желания высказать все, что он думает о высоких отношениях в большой и дружной семье покойного Старшого. Я незаметно притронулась кончиками пальцев к его левому локтю, намекая, что мне лучше знать, о чем нельзя говорить нищим.

– Храм? — Элои перевел взгляд на десятника, и он спокойно кивнул, подтверждая мои слова.

– Тому, кто выдаст местонахождение чужаков, разыскивавших меня, храм выплатит… — я замялась, прикидывая, какую сумму из своего гонорара за нахцереров готова пожертвовать ради спасения.

Плечи Раинера коротко вздрогнули от сдерживаемого смеха, но голос звучал твердо и ровно — как у человека, говорящего кристально чистую правду и уверенного в своих словах:

– Пятнадцать медяков. Обычное вознаграждение карателей за сведения.