Я обреченно закрыла лицо ладонью.

– Я же сказала, чтобы за мной никто не смел ходить!

Десятник насупился и промолчал, зато Старшой зашелся лающим смехом. Из сарая подобострастно подхихикнули. Я тяжело вздохнула и заговорила:

– Меня действительно принимают в Храм. Временно. Оттуда и деньги на выкуп, и… одна просьба. Этот… — красноречивый кивок головой в сторону храмовника, даже не пытающегося подняться, — потащился за мной по собственной воле. Охраны со мной не отправляли.

– Итак, ты полезла в их драный Орден, еще не выкупив себя? — хитро прищурился Старшой, и я незамедлительно ответила точно таким же взглядом, ясно предвещающим — с меня и лишнего медяка не получат.

– Еще не долезла, — просветила я. — Церемония принятия состоится завтра. А сегодня я пришла возвращать долги.

Старшой снова захохотал и махнул рукой.

– Валяй. Только вот где ты нашла целую диему, живая?

– Диему?! — возмутилась я. — Выкуп за ночную всегда был десять куполов!

– Десять за тебя, — благосклонно кивнул хозяин Нищего квартала и снова закашлялся, кое-как выдавив: — И девяносто за чистюлю. Или оставишь его мамаше Жизель?

Раинер честно промолчал, не портя намечающиеся торги за его шкуру, но заметно дернулся и съежился — не иначе, знакомство с любвеобильной мамашей Жизель он уже свел и скорее предпочел бы попрошайничать у крепостной стены, чем продолжать общение с почтенной работницей Мертвого квартала.

– С каких это пор обычный храмовник ценится больше обученной ночной?! Пять куполов! — внесла я щедрое предложение. Десятник возмущенно вытаращил правый глаз, но сдержался.

– Его дружки дадут двадцать, — усмехнулся Старшой. — Только пока ты еще за ними пробегаешь — мало ли что…

Можно было согласиться на более чем трехкратное понижение цены, но я не была бы собой, если бы не предложила:

– Пятнадцать за чистюлю и еще сорок от храма за то, что Нищая братия прочешет городское кладбище в поисках могилы с мертвецом без савана.

– Зачем это Храму нужно, чтобы кто-то мародерствовал на погосте? — мгновенно насторожился Старшой.

– Да им кто-то сказал, что чуму сеет неупокойник, которого похоронили без савана, — сделав лицо попроще, сообщила я. У Раинера от удивления приоткрылся-таки левый глаз, и я старательно не смотрела в его сторону. — И если его найти и положить какую-то особую монетку под язык, то он прекратит.

— И больше никто не заболеет? — тут же уточнил хозяин Нищего квартала. — Из тех, кто сейчас здоров?

Я грустно улыбнулась и кивнула.

Уточнять, не выздоровеют ли больные, Старшой не стал.

Раинер заметно прихрамывал на правую ногу и досадливо морщился при попытках рассмотреть что-то слева от себя, но, по всей видимости, сильно не пострадал. Я уверенно лавировала по узким улочкам Нищего квартала, медленно, но верно выводя десятника к цивильной части города.

– Почему ты не сказала, откуда Храм узнал про нахцереров? — тихо спросил он, изо всех сил стараясь не отставать.

– Потому что это Нищий квартал, — хмыкнула я, не оборачиваясь. — И если здесь начнутся вопли про «на костер ведьму!», остановить их будет некому, сколько бы там Храм ни платил.

– Мне казалось, этот… главный к тебе хорошо относится, — осторожно заметил Раинер.

– У него на это были все причины, — отрезала я, не желая выслушивать вежливые догадки вокруг да около.

Десятник споткнулся, выдавая, что на него умирающий Старшой произвел не лучшее впечатление, но вместо ожидаемого: «Да как тебя угораздило?!» — спросил все же о другом:

– Почему тогда он требовал еще и денег?

Я все-таки обернулась, уже открыв рот, — но наткнулась на незамутненно-честный взгляд. Раинер спрашивал безо всякой задней мысли, искренне не понимая, как можно требовать платы со своей женщины за то, что она предложила способ спасти хотя бы здоровых.

Подобных взглядов я тоже не видела ужасно давно, а потому честно ляпнула:

– Потому что я не оправдала его надежд на двадцатого по счету сына.

– Родила дочь?

Вопрос он задал с таким же честным и открытым лицом, и я заподозрила, что в храме их специально тренируют выводить на откровенность привыкших к совершенно другому обращению людей, но почему-то все равно призналась:

– Я вообще не могу понести.

И быстро прикусила язык, потому что здесь, где предназначение женщины было безальтернативным и весьма однозначным, среднестатистическая реакция на подобное признание варьировалась от «В храм бегом, Темным Облаком помеченная!» до «На костер ведьму!» (то есть была еще более однозначной, чем собственно предназначение), и замолчать мне стоило минутой ранее.