Шрифт:
Я думаю.
И…
И что? Все на этом?
— Но я чуяла ведьмину силу. И её саму. Рядом, но опричь. Ни живую, ни мертвую, но укрытую будто то ли пологом, то ли еще чем. А чем? Как? Я силилась, да не сумела пробиться сквозь стены, за которыми она лежала. И к нему тоже, к сыну моему… а ведь и он был жив. И рядом. С нею. Она прокляла его. И закляла. Собственной душой, — сказала Змеедева тихо. — Положила в могилу живым, и сама в нее сошла же… или сошла и утянула? Не знаю. Знаю лишь, что и по сей день они оба там. До скончания веков. Или пока не вернется сюда их дитя.
И еще тише добавила:
— Проклятое.
Глава 17
Разбудил меня стук в окошко. Такой вот… бамц и тишина. А потом опять — бамц. И снова тишина. И главное, бамцы эти слышу я четко… а встать не могу.
Не сразу.
Тело со сна тяжелое, как не мое. И пальцы замерзли. Летом. Под пуховым одеялом. И в груди тоже холодно. А во рту сушь стоит. Только и можется, что губы облизывать.
А тут этот…
Бамц.
— Погоди, — из горла донесся сип. Я перевернулась на бок, а там и ноги спустила. Села, пытаясь сообразить, на каком вообще свете нахожусь.
Приснись жених…
Чтоб еще когда-нибудь я взялась гадать.
Бамц.
Я оперлась на кровать обеими руками и встала-таки. А на пол что-то посыпалось, мелкое… потом разберусь. До окна дотянуть бы…
Оно рядышком вроде бы.
Бамц.
Что за… доберусь, узнаю, кто шалит и уши оборву. Или прокляну. Точно, прокляну, чтоб уши эти отвалились.
Я дернула створку и…
Бамц!
— Да чтоб тебя! — мой вопль пролетел над сонным городом. А я потерла лоб.
— Извините! — донеслось снизу. — Я не нарочно!
Мне от этого не легче!
Я легла на подоконник.
— Ведьма? — уточнил тип.
Совершенно, между прочим, незнакомый тип. Наглый. А как еще назвать человека, который в шестом часу утра кидается камнями в чужое окошко. В это время любая женщина, до сроку разбуженная, такою ведьмой обернется, что и зачарованной книги не надо.
— Сам дурак, — я потерла лоб. Больно, между прочим. Очень! И наверняка, шишка будет.
— Я же извинился!
— И что?
Тип огляделся. А потом вдруг дернулся и прижался к стене.
— Эй… — я свесилась с подоконника, правда, ухватившись за него обеими руками. Причем крепко так, ну, на всякий случай. Не хватало еще сверзнуться по-за какого-то там… кстати, как он через забор-то перелез? Или калиткой воспользовался? Хотя вчера курьер не смог и через калитку.
Этот же…
Пока я соображала — а соображалось спросонья ну очень туго — тип принял свое решение и, вцепившись в ветви винограда, бодро по ним пополз.
— Вы что творите! — возмутилась я. Вполне искренне.
— Тише… — донеслось снизу. — А то услышат!
— Кто?
— Невесты, — левая рука типа оперлась на подоконник и когтистые пальцы попытались впиться в дерево. Но то явно было зачарованным, потому пальцы соскользнули. — Ой…
Я успела перехватить наглеца за рукав.
Оно, конечно, хам и гад, но вот если разобьется ненароком, пусть и по своей собственной глупости, меня совесть заест.
Я вцепилась в руку и потянула на себя.
Еще и тяжелый!
Но вот и вторая рука… и рукав трещит, как бы намекая, что он не для того к рубашке пришивался, чтобы за него всяких там таскали. А тип пыхтит. И голова показалась.
Он лег на подоконник.
— С-спасибо… староват я стал для таких подвигов.
Но внутрь комнаты он соскользнул весьма ловко.
Согнулся.
Разогнулся. И отвесил поклон.
— Позвольте представиться, Лютобор, — и ножкой шаркнул, прям душевно так. Не будь время столь ранним, я бы впечатлилась.
— Ведьма. Яна, — сказала я. — Можете так называть.
Упырь.
Это до меня только сейчас дошло. Тощий. Высокий. Светловолосый, бледнокожий, классический упырь. И смотрит так ласково-ласково…
А главное, физия его мне смутно знакомою кажется.
То ли в силу упыризма его, то ли и вправду где-то видела. Хотя… я бы запомнила. Уж больно наглая и холеная. Куда там Гришке.
— Вы меня чаем не напоите? — ласково осведомился упырь. — А то как-то вот… очень хочется.
— Настолько, что вы меня ни свет, ни заря подняли? — я вдруг сообразила, что это он тут стоит в белоснежной, словно только с гладильной доски, рубашечке и джинсах, пусть слегка мятых, но по ощущению, настолько дизайнерских, что и мятость их вкупе с зелеными травяными пятнами казалась частью великого замысла. А я вот — в старой пижамке. С шортами.