Пришлось несколько раз моргнуть и потратить несколько минут своего времени, всматриваясь в лицо разодетого.

— Это шутка такая? — с сомнением в голосе тихо уточнила я, потому что по его наглой морде мне было понятно... решительное НИЧЕГО.

— Нет, не шутка.

— О чём вы говорите? — подслушивающий нас Клин тоже присоединился к отвратительному разговору. — Кого вы там уже хороните, ещё и в ямах? Мы отправляем тела на ту сторону. Здесь нет круглых сирот. Родственники имеют право не только похоронить своих близких со всеми почестями, но и получить на усопшего бумагу.

Так, стоп. У меня мозг опухать начинает.

Никто же не умер. Зачем мне эта информация? Не спорю, возможно, она мне и пригодится, — НЕ ДАЙ БОГ, — но сейчас обсуждать это…

— Я в этом разговоре не участвую. — делаю шаг назад и качаю головой.

Мне достаточно своих страхов и сомнений. Не стоит вникать в похоронную процессию этого места. Уверена, это лишь добавит негатива и ослабит мою надежду.

— Мамочка, смотри, что мне тётя дала!

Отхожу от беседующих мужчин ещё дальше и улыбаюсь спешащей мне навстречу дочери.

— Что там, золото моё?

…а там изумительный набор детской… э-э-э-э, пусть будет посуды.

Разглядываю золотые, миниатюрные столовые приборы и умиляюсь. Такие крошечные. Вилочка, ложечка, ещё ложечка, ну очень глубокая, похожая на половник, и маленькая лопаточка — всё такое красивое и сверкающее.

Закусываю губу и подношу к глазам тиснение на рельефной ручке ложки. В груди словно горячий источник журчит. Мне почему-то делается так волнительно и приятно, будто я держу в руках не безделушку какого-то высокородного дитятки, а своего плюшевого зайца с оторванным ухом… Что-то бурлящее и томительное замирает в районе солнечного сплетения.

Красивые лозы, мелкие горошинки и абсолютно идеальное деревце — вот и вся гравировка на детских столовых приборах.

Перевожу дыхание, медленно убирая подальше от глаз ложку, и грустно вздыхаю:

— Лизок, это очень дорогие вещи. Их нельзя принимать в подарок. Наверняка Энлии они важны как память… Мы не можем их принять, солнышко моё.

— Но это нечестно! — округляет глаза дочь. — Тётя с большими ушами подарила их мне! Мне и решать!

Волна раздражения прокатывается внутри меня, сметая тёплый комочек сомнительного тепла и эмоций. Кое-как беру себя в руки и рвано выдыхаю:

— У тёти есть имя, Елизавета! Её зовут Энлии! Чтоб я больше ни про каких тёть с большими ушами не слышала. — хоть я и стараюсь говорить как можно мягче, а в голосе всё равно звенит раздражение. — Услышь и пойми она, как ты её называешь, вряд ли бы у неё возникло желание дарить тебе что-либо!

…вообще-то, я предполагаю, откуда у эльфийки возникло такое желание.

Дело в том, что когда мы пришли и выдали опечаленной женщине обещанный табурет, она долгое время отнекивалась и пресекала все попытки её отвлечь или разговорить. Отдавала предпочтение своему горю и предавалась унынию, а время от времени и безмолвным слезам, сидя в одиночестве. Но моя Лиза… это просто Лиза. Мне кажется, что моя дочь может разговорить и мёртвого, но в конкретно этом случае всё просто удачно совпало.

Как я поняла из сбивчивых философских, наполненных болью и несправедливостью, вопросов, Энлии очень любит детей. Ну не просто же так она объедки, — а там, кто знает, объедки ли, — в приютский дом таскала с хозяйского дома? Вряд ли её заставляли. Да и завидев с интересом рассматривающую её Лизку, идущую вокруг её табурета на пятый круг, эльфийка будто ожила. Уши опять расправились, встали торчком по бокам, а пухлая рука живо вытерла мокрые щёки.

Лизка стала её маленькой отдушиной. Наверное, в порыве благодарности бедная женщина и отдала Лизе такие дорогие приборы.

— Идём! — тоном, не требующих препирательств, приказываю я. — Спросим у Энлии ещё раз. Может, ты что-то не так поняла.

Помня, что, в отличие от меня, моя дочь ни слова не понимает на местном языке, я беру недовольную Лизу за руку и веду к насторожившейся эльфийке.

— Я что-то сделала не так, госпожа? — сверкнув голубыми, печальными глазами, женщина привстаёт, отставляя свой небольшой мешочек в сторону.

Она выглядит испуганной.

Неужели это я её напугала?

Прислушиваюсь к себе, пытаюсь взглянуть на себя со стороны и понимаю, да, я бы могла.

Брови нахмурены. Глаза прищурены. Губы поджаты. Глаз дёргается от мелких, сухих комьев земли, что изредка встречаются с моими стопами. Да, я могла бы испугать кого угодно.

Выдыхаю, пытаясь расслабить мышцы лица и улыбнуться:

— Я не госпожа. Я Оля. Мою дочь зовут Лиза. Вы ничего не сделали плохого. — уверяю, пеступая с ноги на ногу. — У нас с дочерью возникло недопонимание. — мнусь, не желая позориться. — Она утверждает, что вы ей подарили набор посуды… столовых приборов.

Какое-то время Энлии смотрит на меня не моргая. Я даже начинаю бояться, что эффект от насильно влитого в меня зелья испарился. Кажется, меня не понимают.