– А что в нём? – спросил я.

Он покачал головой.

– А вот Блондинка сразу спросила, не заменил ли я на стол из чёрной берёзы! Я сказал, что нет, зачем мне чёрная берёза?

– Ну-ну, – сказал я в нетерпении. – Быстрее!

– Потому что теперь он из чёрного кедра, – выпалил он жарким шёпотом и опасливо посмотрел по сторонам. – Ты представляешь, что это значит?

Я буркнул:

– А разве чёрный кедр бывает?

– В том-то и дело, – ответил он свистящим шёпотом. – В том-то и дело!.. Что мы натворили, что натворили!..

Я снова окинул взглядом стол от столешницы до ножек. Да, есть что-то в нём эдакое, хотя цвет и все пропорции прежние. Но нечто неандертальское в нас говорит пугливо, что изменения есть, и очень тревожные.

– Пока не представляю, – ответил я и сам ощутил, что в голосе позвучала тревожная нотка. – Что с ним?

Он снова посмотрел по сторонам и почти прошептал:

– Я вчера засиделся над новыми возможностями, что дают нам мощности «Алкомы», пытался понять, как можно использовать ещё, а когда уже совсем одурел под утро, вдруг вспомнил, как ты сказал, что раз сама набирает себе кубиты, то, в конце концов, вберёт в себя всю Вселенную!

Я отмахнулся.

– Была просто игра ума. Триллионы триллионов лет понадобятся… даже если такое вообще возможно.

Он снова огляделся, сгорбился и прошептал пугливо:

– Оказывается, возможно. Ты, шеф, гений!.. Брякнул, не подумав, а идея-то гениальная. Наверное, спьяну?.. Или ты аутист какой-то особенный?

Я насторожился, взглянул исподлобья.

– Говори.

Он пояснил торопливо, словно ворующая зерно из колхозного амбара худая мышь:

– Возможности «Алкомы» теперь ваще не охватить нашим разумом, хотя сами и сотворили. Впрочем, когда люди делают иначе? Потом привыкаем, говорим, что так и задумано. Вот я, когда уже засыпал за столом, а в голове вообще тьма и египетские будни, вспомнил тебя, не к ночи будь сказано, и как-то вот вдруг увидел, как изменить код этого вот… ну, из чего стол. Мысленно, шеф, мысленно! Если в одном только месте подправить алгоритм всего на два знака…

Я охнул.

– Рехнулся?

– Шеф, – сказал он виновато, – когда устаёшь, как гетман Сирко на галере, в голову чего только не прёт!.. Безумно, сам знаю, но в минуту помутнения подставил вместо формулы пластмассы уравнение кедра, там почти совпадающие цифры, только разные, остальные параметры насчёт формы, веса и цвета не трогал. А когда и как изменилось, даже не заметил. Пахал до утра, а когда в коридоре затопали Лысенко и Невдалый, эти качки что брабанские кони Пржевальского, скоро пол придётся менять, вдруг понял, что структура стола уже какая-то не совсем, столешница не протёрта моими натруженными локтями.

Я не двигался, похолодевший и застывший, наконец с трудом проговорил дёргающимся голосом:

– Кусочек на анализ… Если в самом деле древесина заменила пластмассу…

Он вздохнул, переступил с ноги на ногу.

– Но вдруг?

Я ответил тем же шёпотом:

– Никому ни слова. Господи, за что столько всего?.. Нельзя обезьянам гранаты!.. А нам целый арсенал!

– А гранаты ядерные, – сказал он и сильно вздрогнул, словно оказался на морозе под сильным ветром. – И без предохранителей от дураков и гениев. Шеф, куда нас занесло?

Я стиснул себя в кулак, помолчал, тяжело и страшно, смотрит с ожиданием, проговорил с усилием, шеф должен излучать оптимизм:

– Несёт нас необязательно к большому и страшному водопаду, как сами себя пугаем. Не для того Вселенная проклюнулась из Праатома… или что там было. Не может всё вот так, как кричат алармисты, раздрызгнуться вщент.

– А вдруг?

Я сказал с усилием:

– Будем верить, что это не конец, а начало, как сказал всегда злой и растрёпанный Тертуллиан.

– Начало, – пробормотал он тоскливо и загнанно, как те, которых пристреливают, – чего, шеф, начало?.. Ты ж футуролог?

Я перевёл дыхание, сердце колотится часто, но без боли, что удивительно, а страх вообще-то хорошо, адреналинит, полезно, как говорят всякие коучи, неграмотные, зато их много.

– Увидим, – ответил я с усилием. – Хорошо бы в самом деле узреть… а то и поучаствовать.

– Если допустят.

– Если допустят, – согласился я. – Мы такие, всё умеем. Можем копать, можем не копать.

Он пробормотал:

– Уже началось, шеф. Только к добру ли… Ты заметил, что смотришься… ну, как бы моложе?.. И стал злее?

Я ответил нехотя:

– Насчёт злее не знаю, но вчера перед сном сотку выжал. С ума сойти, никогда такой вес не брал, только мечтал с детства!.. Но молчи, молчи!.. Боюсь, можем изменять не только себя, что и страшно.

Он указал взглядом на стол.

– Уже. Человеки чем не столы?.. Только чуть сложнее. Но не так уж, чтобы намного. Я уже боюсь шевельнуться. Мы как слоны в посудной, только теперь весь мир лавка с тонким фарфором.

– Вот и застынь, – велел я. – Даже не думай!.. Или думай о бабах, «Алкоме» это неинтересно.