Эрнесто потерял счет времени. Он посмотрел финал черно-белого триллера, документальный фильм о гнездовании орешниковых сонь, второй сет теннисного матча, три блока новостей, кулинарное шоу, «магазин на диване» и чуть было не заказал по телефону электрическую пилку для ногтей, однако настолько утомился, что ему не хотелось двигаться вообще. Он давно уже съел шербет, выпил четыре эспрессо, выкурил две сигареты и получил еще один букет, который до сих пор лежал на комоде, завернутый в целлофан, поскольку у Эрнесто не хватало моральных сил на поиски третьей вазы. Он продолжал листать каналы, в том числе иностранные: французское ток-шоу, испанская мыльная опера, повтор скачек на чешском спортивном канале: гнедой конь с черной гривой, который понравился ему больше всех, шел предпоследним — это все, что он понял. На немецкой новостной программе, где рассказывали о выставке кроликов, он уже клевал носом. Пульт выскользнул из руки. Эрнесто вздрогнул и протер глаза. Наклонившись за пультом, он поднял взгляд на экран и вдруг застыл, как громом пораженный, уставившись на серую фетровую шляпу, которой парень в велосипедном трико закрывался от камеры. Эрнесто вскочил.

— Стоп! — закричал он. — Fermo! [8] Стоять!

Эрнесто судорожно искал на пульте кнопку паузы, но никак не мог найти. Он присел на корточки почти вплотную к экрану. «Мосбах» — все, что он успел разобрать из надписи на внутренней стороне шляпы перед тем, как на экране вновь перенеслись в студию.

— Porca miseria! [9] — воскликнул Эрнесто, у него на лбу выступили капельки пота. Он растерянно ходил туда-сюда мимо телевизора, не понимая, что делать дальше, затем хлопнул в ладоши. — Andiamo [10] , — сказал он. — За работу, forza! [11]

Среди диванных подушек он стал искать телефон, торопливо, как вор, который ищет добычу, когда на лестнице уже слышны шаги хозяев дома. От волнения у него даже вылетело из головы имя Томмазо. Гудки казались мучительно долгими. Но вот наконец ему ответили.

Томмазо включил свет, убрал в мойку чашки из-под эспрессо и теперь снимал с букета цветов целлофан.

— Это будет нелегко, синьор, — сказал он. — Вы хоть знаете, о каком городе шла речь? Где находится эта шляпа?

Эрнесто потряс головой. Все еще не в силах стоять на месте, он метался из угла в угол, попутно распахивая все окна, включая и выключая краны, как будто надеялся получить от них желаемую информацию.

— Но, Томмазо, вы бы видели ее! Она идеальна, senza fronzoli, ничего лишнего — мечта! Именно то, чего недостает в коллекции! Тот, кто сделал эту шляпу, — настоящий гений.

— Хорошо. Тогда постараюсь связаться с редакцией и все выяснить.

— У нас мало времени, — сказал Эрнесто. — К завтрашнему вечеру мы должны найти шляпу, иначе придется отменить шоу на следующей неделе. — Он испуганно прикрыл рот рукой. — Томмазо, — произнес он почти беззвучно, — а что, если человек, сделавший эту шляпу, давно умер, что, если тот парень купил ее у торгаша или вообще в Австралии у какого-нибудь пастуха? Dio mio [12] , мои нервы, я уже стар для подобных мытарств.

— Вы нашли то, что искали, синьор, — сказал Томмазо. — Теперь я найду то, что вы нашли. Пусть это будет моей заботой. Все сложится.

Эрнесто кивнул.

— Пакуйте и мой чемодан, — попросил он. — Я поеду с вами, куда бы нас ни занесло. Здесь мне остается только сходить с ума.

Он не знал, как долго уже сидит на краю кровати с подушкой на коленях, которую хотелось скинуть, и со стаканом теплой колы в руках. Он чувствовал себя пациентом, который отказывается принимать лекарства и со страхом ждет, когда врач огласит диагноз. Он тратил все свои силы на то, чтобы не фокусироваться ни на одном из образов, возникающих в голове. Он пытался сосредоточить внимание на том, что видел вокруг. Темно-коричневая жидкость дрожала в стакане, о стеклянные стенки разбивались крошечные волны, возникавшие всякий раз, когда где-то в доме хлопала дверь или кто-то энергично шагал этажом выше. На тумбочке возле кровати лежал ключ, принесенный Каролой. Маленький ключ от комнаты с непропорционально большим брелоком, на котором была выгравирована цифра 2. Феликс знал, что Розвита сдает три гостевые комнаты, однако никогда не видел их изнутри. Просторная комната с окном во внутренний двор. У окна — кресло с ушами из светло-зеленого бархата в тон занавескам, рядом журнальный столик, на нем бутылка воды. У двери — комод с мраморной столешницей, где стояло фарфоровое блюдо с фруктами и ваза с сухоцветами. Над комодом — зеркало в аккуратной золотистой раме. Слева от окна — узкий деревянный шкаф. Феликсу стало интересно, существуют ли на свете люди, приезжающие на отдых в Тальбах, да с таким количеством одежды, что требуется целый шкаф. Он провел пальцем по наволочке с голубыми цветами. Все здесь напоминало дом его бабушки. Сухоцветы, бархат, металлический каркас кровати, окрашенный белой краской. Сейчас он бы многое отдал за кружку бабушкиного какао с песочным печеньем, за ее любимую фразу: «Утро вечера мудренее». Феликс поставил стакан на тумбочку, взбил подушку и положил ее обратно к изголовью. Он встрепенулся от холода и закатал рукава. Волоски на предплечье стояли дыбом. Возможно, нужно открыть окно, снаружи воздух определенно теплее. Он встал. Широкие половицы заскрипели под ногами. В щелях между досками скопилась пыль. Не смотреть вниз. Просто идти дальше. Повернуть оконную ручку, высунуть голову в теплый воздух. Дышать. Не отдаваться образам в голове. Феликс оперся руками на подоконник. Внутренний двор был наполнен ароматом сирени, слышался звон посуды и кошачье мяуканье, только издали доносились полицейские сирены. Детский смех отражался от стен. Феликс повернул голову в сторону, откуда раздавался смех. На небольшом клочке газона у дома напротив стоял батут. Двое мальчишек прыгали ввысь, радостно взвизгивали, снова отталкивались ногами, переворачивались в воздухе, старались прыгнуть как можно выше, толкались. Феликс впился ногтями в подоконник. Рефлекторно закрыл глаза. Он не уследил, расслабился всего лишь на миг, и в голове снова отчетливо прорисовались образы: узор на обивке дивана, его фактура, пылинки кружатся на свету, четыре детские ножки в грязных ботинках, коллекция фарфоровых котиков на полках, покрытая толстым слоем пыли. Звуки теперь тоже стали громче: смех, кашель, скрип пружин дивана, когда кроссовки касаются обивки. Натяжение батутного полотна передалось ему. Его трясло, ноги стали ватными. Он закрыл окно и отвернулся. Но это не помогло. Образы уже вернулись, четкие, острые, как лезвие бритвы. На протяжении нескольких недель размытые образы преследовали его. Они подстерегали в щелях паркета, на чужих чердаках и во дворах, даже в животе Моник, в каждом предложении, в каждом мгновении бодрствования. Ему было не скрыться. Заброшенный дом, большой диван в желто-зеленую полоску, лучи солнца сквозь грязные стекла, пожелтевшая пленка на покинутой мебели. А еще Игги. Красное мальчишеское лицо Игги, его вскинутые вверх руки, цепочка с серебряным динозавром, позвякивающая во время прыжков. Феликс начал усиленно тереть глаза, будто хотел удалить эти образы со зрачков. Он не хотел больше видеть, не хотел ни о чем думать. Он стукнул себя ладонью по лбу, затем кулаком — все еще недостаточно сильно. Он крепко вцепился в каркас кровати и ударил головой о стену, о глазки в рисунке дерева, которые часами смотрели на него, безучастно следили за каждым его движением. Он трижды ударил головой о деревянную панель. Стало легче. Появилось приятное головокружение. Приятная боль во лбу. Образы смазались, старый дом наконец развалился, контур лица Игги поплыл. Еще разок. Сильнее. Как хорошо.

— Черт возьми, Феликс, ты что делаешь? Прекрати!

Кто-то схватил его за плечо и усадил на кровать. Сел рядом. На него обеспокоенно смотрела Розвита, она взяла его за руки. Комната, образы в голове — все кружилось.

— Только это помогает, — сказал Феликс.

Розвита крепче сжала его руки:

— От чего помогает, Феликс? О чем ты говоришь?

Она погладила его по спине. В этом ощущалось тепло и уют. «Бабушкины руки», — подумал Феликс. Комната стала вращаться чуть медленнее.

— Образы, — отрешенно произнес он, — они уходят.

Розвита вытерла ему лоб какой-то то тканью — то ли это был носовой платок, то ли рукав блузки.

— У тебя кровь, — сказала она. — Что на тебя нашло? Какие еще образы?

— Игги, — коротко ответил Феликс. — Все из-за Игги.

Розвита продолжала гладить его по спине.

— Кто такой Игги? — спросила она.

Феликс взял с тумбочки стакан и сделал пару глотков, кола давно уже выдохлась. Он еще никому об этом не рассказывал. Он скрывал от родителей, от одноклассников, от всех женщин, с которыми когда-либо был, даже от самого себя. Он замалчивал это годами. До тех пор, пока живот Моник не округлился. До тех пор, пока он не пошел на эти курсы и его не начали расспрашивали о детстве. Тогда вдруг со всех сторон натянулось молчание, которым он, сам того не замечая, словно защитной пленкой накрыл образы в своей голове, пока почти полностью не забыл их. Но теперь, измотанный, рядом с Розвитой, которая все гладила и гладила его по спине, он вдруг почувствовал острую потребность говорить, сравнимую с потребностью открыть окно в пыльной комнате.

— Игги был славным мальчиком, — сказал Феликс. — И моим лучшим другом. — Он поставил стакан обратно на тумбочку. По какой-то причине ему захотелось, чтобы обе руки были свободны во время рассказа. — Вообще-то, его звали Игнациус. Но какому одиннадцатилетнему мальчику захочется зваться Игнациусом? — Он откашлялся, чтобы придать бодрости своему сорвавшемуся на фальцет голосу, и начал рассказ. Он поведал Розвите все. Все об Игги и Ежевичном доме.

Игги — это была идея Феликса. Он увидел это имя на одной из отцовских пластинок, и друг тут же на него согласился. Ни у кого не было такого имени, оно было особенным. Почти каждую свободную минуту они проводили вместе, и чаще всего у Игги. У него дома было все, о чем можно мечтать: комната для скалолазания и кинозал, собственная мастерская в подвале и индейский типи в спальне, комиксы, радиоуправляемые машинки, водяные пистолеты и игрушечная железная дорога, у него был даже прибор ночного видения, с помощью которого они по ночам высматривали ежей в саду и птиц на деревьях. Однажды они видели кабана на водопое у бассейна. Над кроватью Игги были приклеены звездочки, светящиеся в темноте, и Игги знал наизусть все созвездия: Кассиопею, Дракона, Пояс Ориона и Большую Медведицу — и каждое показал Феликсу. Феликс любил ночевать у Игги в большом доме на опушке леса. У его родителей было не так много денег, они жили в поселке в квартире с видом на супермаркет. Но Феликсу часто разрешали оставаться на ночь у Игги, когда мать, кассирша в кинотеатре, работала допоздна, а у отца была ночная смена в типографии. К тому же матери Игги не нравилось, когда сын ночевал не дома; у нее был спрей для экстренной помощи, и она хотела быть рядом, если у Игги случится приступ. Отсюда и комната для скалолазания, и мастерская. Родители не разрешали Игги играть на улице из-за гиперреактивности бронхов. У Игги была астма, но никто никогда не произносил этого слова. Феликс знал его только по этикетке на ингаляторе, который Игги подносил ко рту, когда начинался свист при дыхании. Игги выпускали только во время дождя, и еще когда шел снег. Ему запрещалось бегать, кататься на велосипеде и плавать. Он был освобожден от уроков физкультуры. Хуже всего было во время тумана или когда пыльца по весне окрашивала все в желтый. В такие дни мать Игги подчас запирала дверь и прятала ключ. Однако Игги было наплевать на запреты. Они много времени проводили на улице, особенно ночью. С помощью веревок из комнаты для скалолазания они спускались с балкона комнаты Игги в сад, бродили по лесу, иногда покупали мороженое или лимонад на заправке. У Игги был телефон «Волкман», на котором они слушали «Пинк Флойд» и «Лед Зеппелин», подпевали всем песням, хотя не понимали слов. Когда приближались огни фар, они гадали, какой марки машина. Игги наловчился в этом и редко ошибался. Он мечтал стать дальнобойщиком после школы, грезил о том, как будет водить грузовик, слушать музыку и кататься по разным странам. На его прикроватной тумбочке стоял динозавр с качающейся головой, подаренный Феликсом на десятилетие, — трицератопс, которого он хотел поместить на приборную панель своего первого грузовика. Тогда Феликсу было трудно это понять, но Игги завидовал его здоровым бронхам и воскресным походам с родителями в Шварцвальд, этому пустому стаптыванию ботинок, которое Феликс ненавидел всем сердцем. Игги часто одолевала скука. Вероятно, по этой причине ему и пришла в голову идея Ежевичного дома. Такое название дом получил, потому что многие годы пустовал и снаружи зарос ежевикой. Он стоял на отшибе почти в самом лесу, недалеко от заправки. В школе ходили слухи, что он населен привидениями, кто-то считал, что там спрятаны проклятые сокровища, однако никто так и не осмелился войти туда. Даже родители не знали, кто жил в этом доме или кому он принадлежал. Его окна были закрыты изнутри толстыми ставнями, дверь заперта на три разных замка. Этот дом очень занимал Игги, он частенько фантазировал о том, что же скрывают его комнаты, какую тайну они будут хранить от остальных ребят, если им удастся проникнуть внутрь. «А если мы найдем сокровища, — говорил он, — о нас напишут в газетах и покажут по телевизору!» Однажды во вторник Игги внезапно возник у спортивной площадки, где Феликс каждую неделю играл в футбол. Он прятался за орешником и свистнул Феликсу, когда тот ехал на велосипеде на тренировку. Игги не хотел, чтобы его здесь видели. В кармане штанов у него был футляр с инструментами, которые напоминали Феликсу о походе к стоматологу. «Отмычки, — заговорщически прошептал Игги. — Я заказал их в тематическом магазине. С ними мы наконец попадем в Ежевичный дом. Все замки там сувальдные, я проверял!» Тогда еще Феликс не знал, что такое сувальдные замки, и ни разу не видел отмычек, но нисколько не удивился тому, что Игги в этом разбирался. Игги был ходячей энциклопедией. И если он что задумал, то обязательно найдет способ осуществить свой замысел. Матери он сказал, что будет смотреть трилогию «Звездных войн» в кинозале, включил звук погромче и взял поднос с едой и напитками, чтобы она вдруг не надумала что-нибудь ему принести. С третьего этажа он спустился по водосточной трубе. Игги светился от счастья, так что Феликс просто не смог отказать ему в этом приключении. И они вместе поехали к заброшенному дому — Игги на багажнике, ведь собственного велосипеда у него не было. В нетерпеливом предвкушении он всю поездку барабанил ладонями по спине Феликса.