— Мама, это я, — сказал Эгон и присел к ней на диван. — Вальтер не придет, ты же знаешь.

Женщина подняла глаза, сжимая пальцами поля шляпы; маленькие слезящиеся глазки гневно уставились на него.

— Трус! — сердито сказал она. — Эта мещанская старая кляча опять не пускает его. Наверняка заставила мыть посуду. Он позволяет ей обращаться с собой как с цирковой обезьянкой. Пожалуй, настало время выкинуть его из своей жизни ко всем чертям.

— Мама, — спокойно произнес Эгон и положил руку на ее костлявое плечо. — Вальтер умер. У него случился инфаркт на охотничьей вышке, помнишь?

Она выдернула плечо из-под его руки.

— Разумеется, я помню это, мальчик мой. Я же была там. — Она отпустила поля шляпы и разгладила образовавшиеся складки. — Ты, должно быть, проголодался. Возьми те бутерброды, я сыта.

Эгон посмотрел на стол, где стояла тарелка с бутербродами с ливерной колбасой. Он не знал, почему она предлагала ему эти бутерброды — то ли из-за деменции, то ли из-за неиссякаемой садистской страсти подсовывать мясо ему под нос.

— Мама, ты же знаешь, что я вегетарианец, — только ответил он. — Может, прогуляемся?

Женщина положила шляпу на стол и поджала губы.

— Эта излишняя чувствительность досталась тебе точно не от меня. Ты очень похож на своего отца, ему тоже не хватало жесткости. От меня ты унаследовал только подтянутые икры. И на том спасибо.

Эгон не мог судить о своем сходстве с отцом, поскольку не был с ним по-настоящему знаком. Знал его только по черно-белой семейной фотографии со смятыми краями, которая теперь торчала в углу рамы зеркала над журнальным столиком. На ней его отца, красивого и с дерзким взглядом, сурово удерживала за плечи в центре композиции мускулистая рука матери, как будто не давала ему сбежать за пределы снимка. В левой руке мать сжимала двустволку, что создавало странный контраст с ее светлым летним платьем. Очевидно, по просьбе фотографа отец держал Эгона лицом к камере. Он делал это как-то неумело, на вытянутых руках, будто ребенок был ему неприятен. Родители стояли по колено в осенней траве на фоне старой беседки, и было видно, что они принуждали себя это делать. Долго их союз не продлился. Отец, по всей видимости, с самого начала был неуклюжим охотником, но однажды в Вогезах случайно подстрелил супоросную кабаниху. Из-за чего охотничьей лицензии лишили и его самого, и его жену. Мать Эгона и по сей день настаивала на том, чтобы ее называли фройляйн — фройляйн Мосбах. Другие формы обращения она категорически игнорировала. К своим последующим любовникам она относилась как к добыче. О новом помощнике пекаря говорила, как о знатном кабане, с такими же горящими глазами. Эгон до сих пор отчетливо помнил ее сидящей в платье и сапогах на том же бидермейерском зеленом диване; она сидела в прачечной, переделанной под охотничью комнату, среди своих трофеев, превращенных в чучела, и, пока в стиральной машинке крутилось белье, обрабатывала голову кабана, для которой на стене уже не было места. Его мать сложно было превзойти в грубости, однако он всегда восхищался ее современностью и силой, самоуверенностью, с которой она шла по жизни своим путем.

— Они забрали мое ружье, — сказала она вдруг. — Представь себе, они считают, что я представляю угрозу — так они и сказали: «угрозу».

Эгон встал с дивана и потер колени.

— Я прослежу, чтобы его тебе вернули. А сейчас давай немного прогуляемся.

Его мать скрестила руки на груди и помотала головой:

— Здешняя сестра Ангелика в свои смены на ночь всегда целует меня в лоб. Такая славная. С другими я чувствую себя непослушным ребенком.

Эгон стал осматривать гардероб.

— Где твоя трость, мама? Ты оставила ее внизу?

Его мать тем временем включила телевизор и в беззвучном режиме принялась переключать каналы. Эгон вновь сел рядом. Не обращая на него внимания, она включила звук. Речь шла о дочери одного известного певца, у которой после неудачной пластической операции отмерли соски; по словам ее нового врача, единственная надежда оставалась на собственные ткани с внутренней стороны бедра. Ведущая передачи выразила дежурное сочувствие и перешла к следующей трагедии в прямом эфире. Всего через пару секунд Эгон понял, что камера показывает площадь у городского парка рядом с кафе Розвиты. «С самого утра женщина, очевидно решившая покончить жизнь самоубийством, стоит на крыше. Все попытки полиции привести в чувства опасную метательницу черепицы пока не увенчались успехом. Вот уже несколько часов жители дома не могут попасть в свои квартиры, Старый город все глубже погружается в хаос. Личность женщины до сих пор не установлена, полиция запрашивает любую информацию, — драматичным голосом объявил корреспондент. — Местное население с недоумением взирает на бессилие органов власти».

Эгон ткнул свою мать в плечо:

— Это же здесь! Это у нас! Возле парка, прямо напротив кафе Розвиты!

— Я знаю, — проворчала женщина, — в конце концов, у меня тоже есть глаза. Та женщина совершенно точно не сумасшедшая, я ее знаю. Она сажала цветы здесь за домом. Знает все о разведении растений и составе почвы. Среди молодежи таких смышленых днем с огнем не сыскать. Очень милая девушка, да к тому же со стержнем, не то что эти кисейные барышни, может за себя постоять, я сразу поняла. В Новой Зеландии она своими руками поймала рысь, мы много об этом болтали.

Между тем на экране мелькали жители города: старуха, считавшая, что таких только расстреливать, Вернер — хозяин продуктовой лавки на углу, — Эгон уже давненько его не видел. И тут он узнал Финна, который явно не желал говорить с репортерами. Эгон скользнул на край дивана поближе к телевизору.

— Смотри, мама. Это же моя шляпа, вот она, я ее сделал! — Он пальцем указал на шляпу, которой Финн закрывался от камеры перед тем, как картинка почернела. Хотя бы для чего-то оказалась полезной. — Бедный парнишка, — сочувствующе произнес Эгон, — видимо, он знает ту девушку. Славный малый, каждый вторник заезжает ко мне за свиными глазами.

— Людям стоит чаще бывать на природе для внутреннего спокойствия, — сказала его мать. — На природе они будут регулярно видеть что-то новое, и не придется собираться в подобные толпы. Невыносимо. — Она выключила телевизор и отложила пульт. — Ее зовут Мануэла Кюне. Скажи полиции, вероятно, им это как-то поможет.

Женщина сложила руки на коленях и сжала кулаки. Напряженно, почти с испугом она смотрела на двуспальную кровать с цветастым покрывалом и желтыми декоративными подушками, как на дикого зверя, готового к нападению.