Листовка не выходила у него из головы. По закону ее следовало представить в дирекцию. Оставить у себя листовку — значило навлечь на себя опасность ареста. Людвиг оглядел машинный зал, еще погруженный в серый сумрак. Всем ли подкинули такие листовки? Сдадут ли их? В нескольких шагах от него Фриц Трешке возится с суппортом, вставляет новый резец, закрепляет винты. Хардекопф крикнул ему:

— Фриц! Фриц!

— А? Что такое?

— Нет ли чего-нибудь новенького?

— Что-то не слыхать. Все воюют да воюют.

— Да! Так-то оно, — сказал Людвиг.

Гм!.. Никто и вида не подает. С бывшими товарищами по партии у него нет связей. И друга у него нет, кому он мог бы довериться. Да, нехорошо это — быть всецело предоставленным самому себе. Правильно ли он поступит, если сдаст листовку в дирекцию?.. А вдруг ее найдут у него? Как это просто было прежде. Собирались, совещались и действовали с общего согласия. Но прошли те времена. Посоветоваться с Хольмсеном — нечего и думать, тот едва-едва с ним здоровается, после того как Людвиг отклонил его предложение. Нет, нехорошо быть таким одиноким. «Сдам я эту писанину», — решил Людвиг.

И все же медлил. Что, если он окажется в единственном числе? Еще, пожалуй, доносчиком ославят. Но держать у себя листовку тоже нельзя. Черт возьми, зачем ему подсунули этакое? Вот и мучайся теперь — совесть-то не даст покоя.

Допустим, он уничтожит листовку. А к нему придут и спросят, не получил ли он такой бумажки? Станешь отнекиваться — влипнешь. Ведь все может выйти наружу, и его изобличат.

«Сдам я ее! Как только подойдет мастер Хартунг — сдам!»

Фланец обточен. Он взял новый корпус, вставил в планшайбу, поправил, ударив несколько раз молотком, и снова включил резец. «Я ее уничтожу», — решил он.

Людвиг вынул из-под рейтштока листовку и сунул ее в чан с охладительной водой. Для того чтобы она не всплыла, он положил сверху железную гайку. В воде бумага размокнет и расползется. Остатки он бросит в бочку, когда будет менять воду.

А вот и мастер Хартунг.

— Здрасте!

— Здрасте!

Хартунг пошел дальше вдоль станков.

Незадолго до обеденного перерыва в цех вошли три человека, а за ними — главный инженер и старший мастер. Тотчас же от станка к станку полетело:

— Берегись! Фараоны!

Людвиг вздрогнул. Трешке повернулся к нему и сказал:

— Любопытно, кого они сегодня уведут?

Людвиг только кивнул. Он задыхался. «Не показать виду», — думал он. Глупо, что он уже бросил листовку в чан. А если им все известно? Если они ему напрямик скажут, что у него есть листовка? Если заглянут в чан, где она еще лежит под железной гайкой?

Те пятеро уже шли по цеху. Они останавливались у каждого токарного и строгального станка. Вот уже подходят к нему.

Старший мастер Флинт наклонился к Людвигу и спросил:

— Слышали вы что-нибудь насчет листовок, Хардекопф?

— Листовок? Не-ет, мастер!

Позади Хардекопфа стоят фараоны. Они перешептываются между собой. Людвиг слышит, как Флинт говорит:

— Это один из наших старейших и надежнейших рабочих.

Пятеро двинулись дальше.

На одном из больших карусельных станков работал некий Конрад Беме, лишь несколько недель назад возвращенный с Восточного фронта на производство и получивший броню. В самом начале войны он добровольно вступил в армию, проделал польский и французский походы и несколько месяцев воевал в России. Оттуда завод вытребовал его как специалиста, и теперь он был тише воды ниже травы — только бы опять не попасть на фронт.

Этот токарь, человек лет под тридцать, не больше, подал гестаповцам экземпляр листовки.

— Почему вы не сдали ее прежде? — спросил один из них.

— Я собирался это сделать в обеденный перерыв, — ответил Беме.

— Я спрашиваю, почему вы тотчас же не представили ее в дирекцию?

— Мне… мне надо было работать. Я не хотел запаздывать!.. Работаю сдельно…

— Другие сдали ее немедленно.

Беме беспомощно и виновато пожал плечами. Один из гестаповцев повел его в раздевалку. Немного погодя весь цех облетела весть: Беме арестован.

Три гестаповца повели Беме через двор верфи.

Людвиг Хардекопф с облегчением вздохнул, опрокинул чан с остатками воды и гайкой в бочку, наполнил его свежей водой.

V

После обеда Людвига Хардекопфа вызвали к директору.

— К директору? — Он уставился на мастера Хартунга. — К доктору Крованскому?

— Да, — подтвердил мастер. — Идите сейчас же.

Людвиг Хардекопф побледнел.

«Все-таки дознались. Как же это?..» На него вдруг напало полное равнодушие. Мастер Хартунг, покачивая головой, смотрел ему вслед.