— Вы говорите — это был хороший совет. Я ведь не ослышался. Верно? — Глаза Зюскинда сверкнули в глубоких темных впадинах.

— Да, это был хороший совет, очень хороший совет.

— И почему же вы ему не последовали?

— Господин… господин… я служил писарем при полковом штабе… Мне ни разу не представился случай.

Несколько секунд длилось молчание. Пленный неотрывно смотрел на майора; тот, тяжело дыша, уставился невидящим взглядом в доску стола. Наконец, не поднимая глаз, майор спросил:

— Что еще вы можете сказать об Эрнсте Тельмане?

— Он так мужественно держал себя, что мы не могли не уважать его…

Майор Зюскинд, не меняя позы, снизу вверх посмотрел на пленного, и Вальтер Брентен увидел на его бледном лице легкую улыбку…

— Он никогда и ни в чем не отступал от своих политических убеждений.

Майор Зюскинд поднялся, молча прошел мимо пленного к двери, открыл ее и сделал знак солдатам комендантской роты. Кивнув в сторону пленного, майор приказал:

— Поместите его где-нибудь поблизости. Допрос не окончен… Но митинговать тут незачем. Поняли?

Пленному он сказал:

— Идите!

Когда красноармейцы вместе с пленным вышли из подвала, майор взглянул на Вальтера.

— Ваше впечатление, Вальтер Карлович? Этот человек говорит правду?

— Думаю, что да. Но о хорошем совете Эрнста Тельмана он вспомнил лишь недавно.

— И мне так кажется, — сказал майор. — Ну и детина! Что, в Германии все тюремщики такие? Ведь он высок и широк, что твой шкаф.

— Шкаф с потайным ящиком.

— Верно! — По осунувшемуся лицу майора скользнула усмешка. — Потайной ящик мы откроем. Думаю, что самое правильное — сейчас же отослать этого пленного в Вертячий, в штаб армии. Если там найдут нужным, его направят в Москву… Как-никак живая весть о товарище Тельмане. А это немало.

IX

— Вальтер Карлович!… Вальтер Карлович!

Полковник Осип Петрович стоял у входа в подвал, где Вальтер улегся, чтобы хоть немного отоспаться.

— Вальтер Карлович! Скорее! Поди-ка послушай!

Вальтер побежал за ним по коридору подвала.

Из трофейного радиоаппарата торжественно звучал низкий голос, произносивший по-немецки:

— Боеприпасы кончились. Генералы и рядовые солдаты с холодным оружием в руках бросаются на атакующего врага.

— Ну, что вы на это скажете? — спросил майор Зюскинд.

— Беспримерно! — пробормотал Осип Петрович.

Замогильный голос продолжал:

— Говорит немецкая радиостанция. Сообщаем последние радиограммы верховного командования в Сталинграде. Наши войска водрузили знамя со свастикой на самом высоком здании в центре города. Под этим знаменем идут последние бои.

Следующее радиосообщение:

— Генералы, стоя на плотине реки Царицы, плечом к плечу с рядовыми отражают натиск врага.

— Это уже не просто вранье, это сумасшествие! — сказал Вальтер.

— Нет, система, — возразил майор Зюскинд. — Знаете ли, Вальтер Карлович, что передали по радио из северного «котла» в ответ на запрос ставки фюрера о положении на этом фронте? Погодите, ответ записан буквально. Вот… «Армия удивлена, что командующий еще не получил «Рыцарский крест с венком из дубовых листьев». Видно, рядовому немцу легче умирать, если его генерал награжден венком из дубовых листьев.

В помещении толпились красноармейцы. Они вопросительно смотрели на офицеров, не понимая, что говорит голос по радио на чужом для них языке. И все же напряженно прислушивались.

— Говорит немецкая радиостанция. Передаем последнее сообщение командования Шестой армии в Сталинграде. В ожесточеннейшем бою все мы до последнего человека выполнили свой долг и до последнего патрона расстреляли боеприпасы. Фельдмаршал Паулюс издал приказ: «Все разрушить!» С возгласом «Да здравствует фюрер!» мы взорвем себя в ставке командования армии!

Осип Петрович не мог больше сдерживаться, он прыснул и расхохотался. Он смеялся до упаду. Майор Зюскинд вторил ему.

Красноармейцы, стоявшие у дверей, глядя на офицеров, тоже захохотали.

Вальтер молча стоял, не зная, то ли рассмеяться, то ли взвыть. Он открыл рот: ему нечем было дышать.

Из рупора раздалась траурная музыка.

Майор Зюскинд крикнул вдруг своим охрипшим голосом:

— Отставить!

Он был вне себя. Он уже не смеялся. Никто не смеялся.

Какой-то молоденький лейтенант выключил аппарат.

— Негодяи! — крикнул Зюскинд гневно, но уже овладев собой. — Еще и Бетховена позорить!