Женщины с растрепавшимися волосами бегали по улицам среди горящих зданий. Одиннадцатилетняя девочка с искаженным от страха лицом, громко плача, звала мать. Ее крепко держали мужчины. Она непременно хотела бежать в убежище.

Хельбрехт, с которого ручьем стекала вода, — он тоже побывал в канале — вызвался пойти в убежище.

Он спросил, нет ли охотников идти вместе с ним. Откликнулись два пожилых человека.

Девочка непрерывно кричала:

— Мама! Мама! Моя мама!

Хельбрехт первый добрался до запасного входа. У дверей еще горела карбидная лампа. Он снял ее и вошел в наполненный дымом подвал.

— Есть здесь кто-нибудь? Есть здесь кто-нибудь? Ответа не было.

Он шел по убежищу, спотыкаясь о чемоданы и узлы с вещами, и вдруг остановился.

— Алло! Сюда!

Хельбрехт высоко поднял карбидную лампу. Под скамьей, между ведром и обрывками простынь, лежали потерявшая сознание фрау Кунце и труп ее новорожденного младенца.

V

На следующий день, в воскресенье, люди растерянно блуждали среди развалин своих домов. Были организованы передвижные пункты помощи, где лишенным крова раздавали пищу, помогали советом, некоторых доставляли в близлежащие городки.

Добровольцы из отрядов противовоздушной обороны очищали улицы от камней и обуглившихся балок. Говорили, что ночью опять ожидается налет; Черчилль будто бы заявил в палате общин, что Гамбург будет разрушен до основания, Англия-де больше не желает терпеть конкуренцию приэльбского порта.

Фриду Брентен со многими другими поместили в большом танцевальном зале ресторана на углу Арндтштрассе. Этот угловой дом, как большинство домов на Арндтштрассе, тоже основательно обгорел. Но огонь пощадил помещение ресторана и танцевального зала. В воскресенье утром добровольцы противовоздушной обороны доставили сюда раненых и стариков. В том числе и Фриду Брентен, которую подобрали под мостом в полуобморочном состоянии. Она не была ранена, но очень слаба и подавлена. И вот она лежит на тонком одеяле, среди множества незнакомых людей, прямо на полу. Явились врачи, санитары, кое-как перевязали тяжело раненных. О перевозке их в больницу пока нечего было и думать. Не хватало машин. Да и все больницы были переполнены. Еще до полудня стали выносить первых мертвецов из множества тесно уложенных в ряд раненых.

Фрида Брентен, к своему большому удивлению, увидела, что в ногах у нее стоит ее маленький чемодан. Это была приятная неожиданность. Кто мог захватить его с собой из убежища и доставить сюда? Молодые девушки приносили в ведрах питьевую воду. К Фриде подошла маленькая Аннета Хирсель, дочь кладбищенского сторожа, жившая в первом этаже их дома.

— Как вы себя чувствуете, фрау Брентен?

— Теперь уж сносно, дитя мое!.. Если дочь придет на квартиру и будет меня искать, — как она узнает, что я здесь?

— А мы повесим записку на ваших дверях, фрау Брентен.

Фрида привстала и вытаращила глаза на Аннету.

— На дверях моей квартиры? Разве… дом уцелел?

— Да, наш дом на Арндтштрассе уцелел! Только три дома осталось. И в их числе — наш!

Фрида с глубоким вздохом облегчения поднялась.

— Тогда я лучше поплетусь домой.

Под вечер пришел Пауль. Он восторженно заключил Фриду в свои объятия и все уверял ее, что Эли и он в прошедшую ночь думали только о ней. С той минуты как они услышали, что Уленхорст горит, Эли не переставала плакать.

— Бабуся, бабусенька! Как обрадуются Эльфрида и малыш, когда я скажу им, что застал тебя веселой-превеселой в твоей квартирке.

— Ну, веселой-превеселой — это сильно преувеличено!.. А у вас там что слышно?

— На Гогенбухен ни одна бомба не упала. Какой им смысл? Ведь это район бедноты.

— Так-то ты проводишь свой отпуск!.. Вот видишь, воюют не только на фронте.

— Бабуся, здесь хуже, чем на фронте. Я всегда это говорил. А что будет с тобой? Может, поживешь у нас несколько дней?.. Говорят, они скоро вернутся.

— Нет, нет, я останусь здесь. Не думаю, чтобы они вернулись. Что им еще нужно? Почти все разрушено.

— Ого! Какое там все! Так скоро город не уничтожишь! Такой город, как Гамбург, вообще нельзя уничтожить.

— Ну, не знаю.

— Гамбург останется!

Пауль принес сто граммов натурального кофе.

— Бабуся, в кондитерской Хеффлера не было пирожных с заварным кремом, ореховый и земляничный ты ведь не любишь!

Фрида, качая головой, взглянула на зятя.

— Какой же ты шутник!

— Никогда не надо вешать носа, бабуся! Ведь голова еще сидит на плечах! Ты уже посмотрела в окно?

— Нет, духу не хватает.

— На этот раз особенно пострадал, должно быть, Ротенбургсорт. А еще Вандсбек и Эйльбек. Говорят, что и Альтоне здорово досталось.

Пауль распахнул окно.

— О-ох! Бабуся! Бабусенька, — позвал он. — Скорей иди сюда! Скорей! Посмотри-ка! Все исчезло! И фабрика Меринга! Теперь тебе виден Аусенальстер! Великолепный вид… на «Красивую аллею». Бабуся, да ты только выиграла на войне!