«Странный человек, — размышлял я о Зудове. — Мог бы еще на стрельбище перемотать портянку, наконец, мог сказать о мозоли после стрельб… Но смолчал… Вытерпел…»

Что-то теплое шевельнулось в душе по отношению к Зудову. Я подумал о том, что и он вполне может стать отличным солдатом… Маловато только я знаю его. Анкетные данные, нелестные характеристики — вот и все, пожалуй.

1 марта.

Попробовал поговорить с Зудовым, расспросить подробнее о его житье-бытье до армии. Юрий сидел напротив меня, глядел куда-то в сторону и отвечал односложно, словно его тяготил разговор и хотелось поскорее уйти.

…— Значит, отец ваш погиб на фронте?

— Да.

— Мать работает?

— Да.

— Кем?

— Геолог.

— Часто в разъездах?

— Часто…

Разговор явно не клеился. Я узнавал не более того, что было в бумагах.

— А во время войны где вы жили? Ведь ваш город был оккупирован?

— В Алма-Ате.

— Объясните мне, Зудов, почему вы не закончили семилетку и поступили работать… — я глянул на листок, лежавший передо мной, — учеником в артель по ремонту электроприборов? Тяжелое материальное положение вас заставило?

— Нет.

— Что же?

— Запустил занятия.

— Почему?

— Долго рассказывать.

Зудов прерывисто вздохнул.

— А вы расскажите… Нас никто не торопит. — И тут же, отвлекаясь от основной темы, спросил участливо: — Может быть, у вас нога побаливает?

— Нет. Уже лучше.

— Ну, тогда все в порядке. Можно спокойно беседовать… Так почему пришлось оставить школу?

— Несколько месяцев дома не был. Хотел к старшему брату в Горький съездить, на Волгу, а попал в Новосибирск… Вот и запустил учебу… Остался на второй год в седьмом. Показалось скучно… Пошел в артель…

— А мать как посмотрела на это?

— А что ей… У нее своя семья.

Я помолчал. Зудов истолковал это по-своему.

— Разрешите идти, товарищ капитан? Мне автомат чистить надо.

Чуть приоткрывшись, он снова старался уйти в себя, обрезать какие бы то ни было «ниточки» между командиром и собой, за исключением чисто служебных. Было очевидно, что дальнейший разговор ни к чему не приведет. Я разрешил Зудову идти, оставшись один, попытался представить его короткую, но как видно, уже достаточно путанную жизнь.

Мать часто бывала в разъездах. Зудов рос предоставленным самому себе. Новое замужество матери, видимо, совсем отдалило его от семьи. Несколько месяцев бродяжничал по железнодорожным станциям. Неизвестно с кем знакомился, на что жил. Слишком рано почувствовал самостоятельность… Потом артель, взрослые, не всегда серьезные товарищи, свои деньги, полная независимость. Возможно, были и пьянки, и кое-что похуже… Да, у одного жизненный путь складывается ясно и прямо, у другого — такой он извилистый, что пойди догадайся, где сам споткнулся, а где увели в сторону.

Между прочим, Аннушка, когда я ей обо всем этом рассказывал, горестно посочувствовала Зудову. Понятно — женское сердце! Оно помягче, чем наше. А мне пока ничуть не легче.

6 марта.

Вечером батарея отправилась в клуб смотреть фильм. (Кстати, нам уже третий раз показывают его за полгода). Зудов вместе со всеми вошел в зал, потом попросил разрешения выйти покурить. Кино началось, а Зудов в зал не вернулся. Сержант Подгорный сразу же сказал об этом старшине. Тот моментально послал одного из солдат в библиотеку, в спортзал — поискать Зудова. Но солдат вернулся ни с чем. Тогда старшина Николенко доложил об исчезновении Зудова мне.

Я был готов к тому, что Зудов может что-нибудь натворить. И все же сообщение старшины меня расстроило.

— Ваше решение? — спросил я Николенко.

— Какое же может быть решение, — ответил старшина, пожимая плечами. — Одно решение: вернется — наказать по всей строгости.

— Наказать-то недолго…

Старшина уловил в моем голосе нотку несогласия я, немного подумав, добавил неуверенно:

— Конечно, и поискать можно…

— Ветра в поле?

— Не совсем так, товарищ капитан. У меня тут записано… — Николенко сунул руку за отворот шинели и достал маленький блокнот, который солдаты в батарее шутя называли «чепичкой» — по начальным буквам ЧП (чрезвычайное происшествие). Действительно, из небольшой записной книжечки в потертом темно-синем переплете можно было узнать о всех погрешностях солдат за всю их долгую службу. Так же пунктуально отмечал Николенко и успехи воинов, но, поскольку характер у старшины был не особенно мягкий, мало кто знал об этой «положительной» стороне блокнота. И совсем не подозревали солдаты, что в книжечке, заполняемой бисерными прямыми буквами, есть сведения о том, как зовут их родителей, где до армии солдаты работали или учились, у кого какие склонности и привычки… Правда, старшина не всегда умел всем этим правильно воспользоваться, но мне, как правило, оказывал неоценимую помощь своими исподволь накопленными наблюдениями.

— Вот, — произнес Николенко, перелистнув «чепичку», — Вокзальная, 17, зовут Нюра.

Оказывается, «на всякий случай» старшина разузнал у прежних сослуживцев Зудова, где тот чаще всего бывал, когда уходил в город.

— А кто она, эта Нюра?

— Трамвайная кондукторша. Приехала из деревни к тетке. Тетка умерла, домик ей оставила…

Через двадцать минут мы были на улице Вокзальной у деревянного, почти до окон заметенного снегом дома. Под самой крышей тускло освещался железный крашеный полукруг с цифрой 17 посередине.