Николенко подошел к калитке и направил луч карманного фонаря на дорожку.

— Здесь, — сказал он негромко.

Я и сам увидел на снегу четкий свежий след солдатских сапог.

Мы вошли во двор. Дверь в сени была не заперта. Зато другая дверь, обитая клеенкой и войлоком, надежно защищала вход. Пришлось постучаться.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Откройте, пожалуйста.

— Кто вы такие?

— Откройте! — повторил я тверже.

Звякнул массивный крючок, дверь открылась. На пороге стояла девушка лет двадцати трех, небрежно причесанная, в халатике и тапках на босу ногу. Прищурившись, она старалась разглядеть нас.

— Кто вы такие будете?

Не отвечая на вопрос, я шагнул в комнату. Николенко последовал за мной.

Зудов мог предположить все, что угодно, но нашего появления он не ждал. Он настолько опешил, что даже не пошевельнулся. Щеки его побледнели, глаза широко открылись.

Своим приходом мы прервали только что начавшийся ужин. На столе, позванивая крышкой, бурлил электрочайник. На мелкой тарелке лежали конфеты, на тарелке побольше — кусок колбасы, несколько ломтиков хлеба.

Нюра уже поняла свою оплошность и, закусив губу, молча наблюдала за нами.

— Встать! — приказал я Зудову.

Он повиновался.

— Застегните ворот!

Он выполнил приказание и снова замер, опустив руки по швам.

— Товарищ старшина, — обратился я к Николенко, — доставить Зудова в расположение батареи.

Старшина козырнул и щелкнул каблуками. Затем, повернувшись к Зудову, сделал рукой вполне понятный жест — собирайся, мол, живо. Зудов шагнул к вешалке.

По-видимому, еще ни разу в жизни не приходилось ему так очевидно быть застигнутым врасплох. И если полчаса назад он, может быть, мнил себя героем, когда, торопясь и озираясь, перелезал через ограду части, то сейчас и сам себе и своей знакомой он казался маленьким и бессильным.

Я уловил во взгляде трамвайной кондукторши еле заметную иронию, когда ее кавалер, не попрощавшись, не взглянув на нее, скрылся в сопровождении старшины за дверью.

— Ну что ж, — сказал я и, пройдя к столу, снял шапку. — Чай готов. Может быть, хозяйка пригласит на стаканчик.

Нюра попробовала улыбнуться.

— Садитесь, пожалуйста.

Зябко скрестив на груди руки, она отошла к печке и прислонилась к ней.

Я сел.

Трудно, конечно, догадаться, о чем она думала в этот момент. Во всяком случае, чувствовала она себя достаточно неловко. И вряд ли судьба Зудова беспокоила ее сейчас. Я спросил.

— Вы что же, замуж за него собираетесь?

Нюра повела худеньким плечиком и хмыкнула. По-видимому, ей не терпелось доказать свою непричастность ко всему, что здесь произошло.

— Нужен он мне… — проговорила она с явной недоброжелательностью по отношению к Зудову.

— Почему же тогда приглашаете?

— А я не приглашала. Сам пришел…

«Что же тянет сюда Зудова?» — думал я, разглядывая довольно убогую обстановку комнаты: две бумажные розы сомнительной свежести, засунутые за плакат о пользе сберегательной кассы, аляповатый клеенчатый коврик над кроватью с изображением какой-то целующейся пары на фоне коричневых деревьев и бледно-розового замка. Все это достаточно говорило о примитивных вкусах хозяйки. Зудов же казался мне более развитым, более разборчивым… И все-таки он ходил сюда, даже самовольно отлучаясь из части… Да, есть на свете почти необъяснимые явления. Безусловно, ни о какой дружбе, а тем более любви, здесь не могло быть и речи.

На подоконнике мое внимание привлекла искусно выпиленная из толстой фанеры рамка для фотографии. Затейливый узор, незаурядное мастерство. Эта рамка никак не гармонировала с общим стилем комнаты.

Нюра перехватила мой взгляд и брезгливо скривила губы.

— Можете взять. Подумаешь, подарок. Барахло всякое…

Она явно боялась меня и твердо решила во избежание каких-либо неприятностей отмежеваться от Зудова. На всякий случай я уточнил.

— Значит, это он вам подарил?

— Он, он. Не нужно мне. Забирайте.

Я встал и надел шапку.

— Вот что, Нюра, — проговорил я внушительно. — Советую серьезней относиться к своим знакомствам. То же самое я постараюсь объяснить и Зудову.

Нюра промолчала.

— Вот так! Прощайте.

…В тот же вечер я доложил о случившемся командиру части. Мы долго с ним говорили и нашли, как мне кажется, правильное решение.

9 марта.

Я не наказал Зудова в тот вечер. Не вызвал его к себе и на другой день. Со стороны могло показаться, что ничего не произошло. Но Зудов, как я понимаю, не мог отделаться от щемящего чувства неизвестности.

Раньше все было просто. Он нарушал дисциплину. Его распекали по всем правилам. Объявляли внеочередные наряды или арестовывали. Словом, все шло обычным порядком. Теперь же все резко переменилось. Во-первых, Зудов не мог не понимать, что допустил грубейший воинский проступок, но, неизвестно почему, никто не кричит на него, никто не наказывает. Во-вторых, в отделении разведчиков, в котором числился Зудов, во всей батарее не нашлось ни одного человека, кто хотя бы взглядом выразил Юрию симпатию или сочувствие.