Мне, офицеру штаба округа, по долгу службы часто приходится бывать в летних лагерях. Однажды, возвращаясь со стрельбища в расположение артиллерийского полка, довелось наблюдать довольно необычную картину: между редкими высокими березами не спеша, вразвалку шел огромного роста солдат, сопровождаемый дневальным; пройдя несколько шагов, солдат останавливался, медленно поворачивался назад, монотонно произносил:

— Который раз говорю — не ходи за мной, как теленок, не срами своим сопровождением, дорогу и без тебя найду!

Потом так же медленно поворачивался, шел дальше. Шел и сопровождающий, держась от солдата на почтительном расстоянии.

Заметив меня, арестованный снова обернулся и тихим, умоляющим голосом сказал:

— Не ходи, будь другом, не сопровождай, никуда я не денусь.

Я подошел к солдату, поздоровался. Он был выше маня на целую голову. Воспаленные его глаза смотрели на меня сверху с огорчением. Это был поистине детина. Все на нем казалось явно малым: обшлага гимнастерки находились совсем не на месте, туго облегая руки; верхние пуговицы воротника расстегнуты и висели на толстых нитках; брючные наколенники находились выше колен, а из коротких сапожных голенищ виднелись разрезы шаровар. «Вот это богатырь», — подумал я.

— Как звать и величать? — неофициально спросил я солдата.

— Рядовой Медведев, звать Михаилом. А по батюшке Иванович, — так же неофициально ответил солдат.

— Заработал, значит?

— Заработал, пятерку получил.

— За что же?

Медведев замялся, переступил с ноги на ногу. Под его сапогами треснули сухие ветки.

— За дело, конечно, не зря же… Одному бы идти — еще туда сюда. А с ним (он кивнул на дневального) — терпенья нету. Легкое ли дело через весь лагерь под конвоем шагать? Глаза ни на что не глядят. Говорю ему — не ходи. Дорогу найду. Ходил уже, знаю…

— Значит, не первый раз?

— Третий. Первый раз двое суток отбыл. Потом трое. А теперь на пять иду.

— Этак все лето на гауптвахте пробыть можно?

Медведев чуть заметно улыбнулся. Потом сказал.

— Выходит, так. Хлопцы дела делают, а я на губе отсиживаюсь…

На этом мы и расстались. Всю дорогу меня не покидали размышления о Медведеве. Было ясно, что человек он разболтанный. Ведь не будет же командир батареи систематически наказывать человека из-за какой-либо неприязни к нему. Арест — серьезный шаг. И, чтобы сделать его, нужны веские основания. И их не может не быть у командира. В то же время в суждениях Медведева проскальзывали здоровые нотки. Он тяготился своим положением, наверное, искал выхода, но не находил его.

С командиром пятой батареи капитаном Банниковым я встретился в тот же день, под вечер. Учеба уже закончилась, и мы могли подробно обо всем поговорить.

Я спросил капитана, что он может сказать о рядовом Медведеве.

— Это же невыносимый человек, товарищ подполковник. Разгильдяй первой марки. И как таких земля носит! Ни с чем не считается, упрямый, как бык. Зачем только таких в армию берут!

Капитан волновался. Он откусывал промокший мундштук папиросы, сплевывал небольшие обрывки, как шелуху семечек.

— Невыносимый, говорите?

— Именно, товарищ подполковник. Прихожу как-то в батарею — старшина докладывает, что Медведев на дневальстве уснул. «А что, говорит, тут страшного. Кого, говорит, нам бояться в своей стране — шпионов, диверсантов? Они, говорит, не дурак», чтобы ночью по лагерю ходить». Вы посмотрите, какое разгильдяйство!.. Приказал старшине арестовать Медведева на трое суток… Батарея имела все шансы за первый месяц лагерной учебы выйти на первое место в полку. А тут такой сюрприз… Позавчера приказание командира расчета не выполнил. Спрашиваю его: «До каких пор вы будете разгильдяйствовать и дисциплину нарушать? Ни стыда, ни совести, говорю, у вас нет! А он и ухом не ведет. «Ничего, говорит, особенного я не сделал». Пришлось наложить арест… Скажите, товарищ подполковник, что с таким человеком делать?

— Вам, капитан, никогда не приходилось разговаривать с Медведевым?

— Что с ним разговаривать, все равно бесполезно. Вот посидит под арестом, так узнает, что такое служба… С такими не разговаривать надо, а требовать, да так, чтобы дрожь до пяток пробирала…

Капитан вдруг быстро встал и, извинившись, отошел к палаткам.

— Это что еще такое?! — послышался его громкий голос. — Немедленно убрать, разгильдяи!..

Я подумал, что слово «разгильдяй» — любимое в лексиконе капитана: он употребляет его без меры, употребляет и в единственном, и во множественном числе, не задумываясь над тем, к месту оно сказано или просто по привычке. Прилипчивым и оскорбительным показалось мне это слово.

Капитан вернулся, и мы смогли продолжить нашу беседу. Волнение в нем еще не улеглось, и он снова закурил.

— Даже мусора не могут убрать как следует, несли и рассыпали.

— Вот вы о требовательности говорили, товарищ капитан. Требовать надо. Это, пожалуй, самое главное в работе командира. Но требовательность не может жить без своей сестры, которую мы называем заботой, заботой о людях. Требовательность сама по себе нередко превращается в голое администрирование. В сочетании с заботой о людях, она, пожалуй, ни с чем не сравнимая сила. Иной солдат переживает чувство обиды не потому, что требуют. Он удручается тем, что о нем забывают. Да, именно, забывают как о человеке, с его чувствами и собственным достоинством.