Корпоративные войны, штурмы укрепленных баз, атаки небоскребов… Индустрия развлечений давно создала исчерпывающий и романтический образ настоящего преступника мира чисел, закрепив его на уровне «все знают!». В реальности ломщики и прочие бароны занимались главным образом не аферами ценой в миллиарды, а куда более скучными делами. Перехват почты, кража паролей, включение в линии связи, сбор записей с камер и так далее, и так далее. Но когда ты много лет крутишься в серой зоне, где непонятно как провести границу между еще законным и уже насквозь криминальным, это «и так далее» становится увесистым, значимым, многочисленным. Эль Мохито, которого редко называли по имени, а настоящую фамилию вообще никто не знал, со всем основанием считал себя одним из опытнейших «боевых» графов мира. И терпеть не мог свою работу. Хотя, с другой стороны, искренне ею наслаждался.

«Твою ж мать… И зачем я снова во все это впутался?!»

Максим вообще не любил работать, он предпочитал любить Бога, Тору, субботу и жену с дочкой. Но чтобы заниматься этим правильно, требовались денежные знаки, которые надо было где-то брать. Один Максим до ужаса боялся «графских» занятий, риска и вообще всего, что выходит за рамки легкого мухлежа с коммунальными счетами. Другой испытывал наслаждение, ломая неуязвимое, вскрывая несокрушимое и самоутверждаясь иными способами, которые подвластны лишь Мастеру Чисел. Причем деньги были, разумеется, полезны и приятны, однако главное — именно чувство победы. Великолепное и неописуемое ощущение, когда ты проломил цифровым тараном очередную «стену», на которой убилось множество менее удачливых и умных коллег.

Обе личности жили вполне гармонично, дополняя друг друга, как рассвет и закат. Мохито иногда задавался вопросом — как он при таких комплексах дотянул до положения «архитектора», то есть высшего сана в сложной и запутанной иерархии числовых преступников. Ответ неизменно был прост и очевиден — исключительно божьим попущением.

Сейчас, в последние минуты перед работой, власть перешла к первому Максиму, поэтому больше всего граф хотел выскочить из гелевой ванны с криком «выпустите меня отсюда, я хочу к маме и написать повинную!». Слегка дрожащими пальцами программист щелкал по клавишам, не обращая внимания на потеки слизи.

— Ага… — сказал тем временем Нах, очень тихо, почти шепотом. «Флибустьер» уставился на большой экран, один из установленных специально для операции. Три синих линии витиевато сплетались, заставляя подумать о сумасшедшем осциллографе, у которого приключилась шизофрения и размножение личностей.

— Что? — спросил Копыльский, поправляя очки. На самом деле нужды в оптике комитетчик не испытывал, у него было прекрасное зрение, а стекла в оправе не имели диоптрий. Но за много лет привычка стала второй натурой, а очки своего рода талисманом.

— Да вот не могу понять, — пробормотал бухгалтер. — Акустика показывает что-то чудное… Как будто дальнее эхо призрака.

— Эхо призрака, — мрачно повторил Копыльский, вспоминая, как предлагал нанять пару настоящих подводников, включая акустика, и посадить их на удаленное сопровождение субмарины. Послушай компания его совет и сейчас не пришлось бы (наверное) гадать, что значит хрень, отображаемая на приборах. С другой стороны контрдоводы тоже были весомы — для этого пришлось бы резервировать отдельный «толстый» канал, это минус к скрытности, а также стабильной передачи информации.

— Может быть те… водомерки? — уточнил он.

— Нет, — довольно решительно сказал Нах. — Эти вообще бесшумные. И они мне тоже не нравятся. Что-то напоминают, но понять не могу, что именно.

— Сейсмодатчики?

Нах быстро перебрал типовые сигнатуры, сверяя.

— Может быть… не похоже.

— Эхо. Район судоходный, акустические отражения.

— Может быть, — Нах изобразил сомнение.

— Ну, в крайнем случае, нарвемся на засаду, — оптимистично предположил Копыльский и поймал злобный, очень красноречивый взгляд Наха. Бухгалтер казался самым безобидным из всей компании «флибустьеров», но в юности прошел казанскую школу любителей японского аниме. А это, несмотря на формальную безобидность увлечения, была очень суровая закалка воли и духа — любителей «мультиков» не пытался обидеть только самый ленивый гопник. Так что даже молчаливый укор немигающего взгляда Наха мог быть крайне выразительным.

— Да ладно, — сгладил неловкость Копыльский. — Ну, получим торпеду втихую… Зато, какой опыт! Торпедами в нас еще не шмаляли.

Нах тяжело вздохнул, всем видом выражая смирение и христианскую благость человека, вынужденного терпеть клинического идиота. Взял коробку микрофона внутренней связи, щелкнув кнопкой, сказал:

— Мы на подходе.

Забавно, подумал Копыльский. Ощущение, что сейчас и в самом деле война, Страшный Октябрь восемьдесят шестого, когда американцы повели через Атлантику самый большой конвой. Будто ты настоящий советский подводник, и где-то рядом «Вильсон», последний авианосец, что прикрывает конвойную группу, а не плетется на буксире в ремонт или меряет глубину океана. Ты очень страшный, потому что на борту полная батарея «длинных рук», но слепой, ведь спутниковая группировка обеих сторон выбита начисто, как и самолеты ДРЛО. Так что надо или отстреливать боезапас без внешнего наведения, рассчитывая на скудные мозги ракет и пять процентов вероятности успеха, или всплывать — пятьдесят процентов и считанные минуты до того как прилетят «гарпуны» с американских эсминцев.

— J'ai compris, — отозвался после короткой паузы Кадьяк и сразу поправился. — Понял. К развертке готов. Заполняю шлюз водой.

Копыльскому понадобилось пара мгновений, чтобы понять о какой «развертке» говорит Кадьяк. Иностранец готовился применить модуль для сложного ремонта трубопроводов, используемый, когда требовалось изолировать довольно протяженный участок.

— Мохито? — спросил Нах, не оборачиваясь к графу. — Как наши дела?

— Я пошел, — лязгнул зубами Мохито, которого морозила и ванна, и предбоевой мандраж. Граф уже мысленно был в работе.