Мешать составлению столь важного документа я не стал. Думаю, подпольщик и без меня расскажет, что писать и что с распиской будет, если староста вздумает ерепениться. Конечно, я мог бы заверить, что потом с таким замечательным документом и свидетельствами партизан, Леонид Матвеевич не отправится на восток валить лес для страны, но это уже было бы лишним. Мне оставалось только сесть в уголке, кивнув Еноту, мол, всё правильно делаешь, и дождаться конца процедуры.

Так что, хоть и без особого энтузиазма, но довольно быстро Грачев соорудил нужную бумагу. Пока мой зам по связям с партийным руководством прятал расписку, я решил отвлечь старосту, который полными печали глазами смотрел на простой, казалось бы, тетрадный листик.

— Ты, Матвеич, не сильно переживай. Отвлекись лучше. Давай, быстренько организуй людям помыться, поесть, и ночлег. Шевелись, ночь уже скоро!

— Так там это… немцы же…, — попробовал включить дурака староста. Ну, это у крестьян даже без участия головного мозга делается, наверное. Чуть что, сразу начинают плакаться и рассказывать, что нет ничего и сами последний хрен без соли доедают. А у самих и зерно прикопано и сало на секретном ледничке.

— Я тебя про немцев спрашивал? — и, дождавшись, когда Грачев отрицательно мотнет бородой, добавил: — Значит, встал, и мухой исполнять!

— А то може тобі помогти? — участливо спросил Енот старосту, когда тот лихорадочно ловил рукой потерявшийся куда-то рукав ватника.

Не сказав ни слова, Грачев выскочил на улицу, так до конца и не одевшись.

— Думаешь, не сдаст теперь? — спросил я, глядя на захлопнувшуюся от сквозняка дверь.

— А кто его знает? — ответил Енот. — Говно человек, конечно, надежды мало. Но других нет, поработаем и с таким.

Размышления о трудности работы с населением временно оккупированных областей СССР прервал Ильяз. Грубо прервал, никакой субординации. Ворвался в хату и с порога заявил:

— Бойдем, Бёдр Николаевич, мы там с Быковым дезертира боймали!

Пока я, переводя с ильязовского на русский, силился понять, кто такой Пыков, татарин даже пританцовывал от возбуждения. Не знает, что дезертиров этих — как блох на Бобике, чуть не в каждой деревне найти можно. Кто сам деру дал, кто отбился, выходя из окружения, кого из плена вытащили. И все числятся самовольно оставившими часть. Ладно, пойдем, посмотрим.

По дороге выяснилось, что заслуга в поимке всё же больше разведчика. Это он приметил, как сердобольная мамаша, переживая, чтобы сыночка не замерз и не голодал в сарае, втихаря потащила ему теплой одежки и еды. Это она, конечно, думала, что ее никто не видит. Ну, Андрей это дело пресек: вдвоем с Ахметшиным они парня подхватили под белы руки и притащили ко мне.

Дезертир, парень лет двадцати, украшенный торчащим из одежды и волос сеном, и в самом деле был местным жителем, Борисом Довженко. Боец какого-то там стрелкового полка. Вместе с мамкой божился и клялся, что попал в окружение, а теперь просто зашел домой отдохнуть пару дней, а вот прямо завтра с утра планировал выйти в путь и пробираться к своим, чтобы продолжить воинскую службу.

— Ой, бреше! — издевательски протянул Енот, стоящий у меня за спиной — Где воевал?

Довженко покраснел, стрельнул глазами в сторону голосящей матери. Все ясно. Сразу свалил, к родителям на печке лежать.

— Ага, кто бы сомневался, — согласился я. — Быков, присмотри за нашим новым бойцом. Раз собрался продолжать службу, то мы ему обеспечим такую возможность. Следите только, чтобы не заблудился нигде, а то от радости пойдет куда-нибудь.

За лошадку я, собственно, и переживать перестал. Как объяснил мне Енот, просто происходит передача советской властью животного из одних рук в другие. Лошадь, да и ее приданое тоже, принадлежали государству, а леснику даны в пользование. Да и немцы один хрен реквизировали бы коняшку, не на острове ведь живет Егор Семенович. А уж фашистам по барабану, кто на чем дрова возить будет. В лучшем случае напишут расписку, из серии «Дана русской свинье, что у нее забрали свинью». А так хоть партизанскому отряду послужит.

Попрощавшись с хмурым лесником, вышли сразу на рассвете. Новый член нашего отряда, кроме своей трехлинейки, тщательно припрятанной в дальнем углу сарая, на радостях нагрузился как вьючная лошадь. Вполне добровольно, как заверил меня ухмыляющийся Ильяз. Воспитывает!

Майор еще не успел выслать вперед боевое охранение, как сзади послышался крик:

— Подождите! А я?!

И почему я не удивлен? Обладательница самого большого в мире шила в заднице, Прасковья Егоровна, мчалась за нами крупной рысью. Где она хоть нашла ватные штаны и рюкзак марки «мечта оккупанта»?

— От же бісова дівчина, — ругнулся Махно, останавливая коня лесника. Получается дважды его ограбили. Лошадку с санями забрали. А затем и дочку.

Слегка запыхавшись, раскрасневшаяся Параска подбежала к нам.

— Что непонятного было в словах «ты остаешься здесь»? — спросил я ее самым суровым командирским голосом, какой только смог изобразить.

— То, Пётр Николаевич, ой, товарищ командир, что раз я сказала, что пойду с вами, то так и будет! — нагло ответило мне это чудо. — Мне даже папка с мамкой против ни слова не сказали! Знали, что я всё равно по-своему сделаю!