Мы навьючили на себя все, что только можно — два пулемета с патронами, ящик сухпая, рацию Анны. Никто не остался без поклажи. Даже подпольщица тащила на себе баул с перевязкой, лекарствами, что надергала с немцев. Кроме того несли и всю немецкую одежду — шинели, ремни, шапки. Авось пригодится.

Сначала шли вдоль реки, потом начали забирать правее — благо Енот нашел натоптанную тропинку.

— Петр, я тут журнал боевых действий отряда завёл, — майор выставил головной дозор, тыловой, догнал меня.

— Отлично.

— Записываю кто в чем специалист. Пригодится.

Ага. Вот для чего он этот разговор завел.

— Тебе интересно, кем я был до того, как стал адъютантом у Кирпоноса?

— Я и так знаю — сапером.

— Военинженером.

— А где служил?

И что ему рассказывать? Ясно, что не про меня настоящего, запорожского. Значит, про Соловьева. А что я про него помнил?

— Я окончил Мичуринское военно-инженерное училище. Поступил курсантом, выпустили лейтенантом.

— Хорошо учился? Это где, под Тамбовом?

— Там. Учили как всех. Три батальона, казармы…. Командиром батальона у нас был подполковник Рябов, а начальником училища — подполковник Коковцев Николай Иванович. Хороший мужик, часто прощал залетчиков. У нас был свой переправочный парк, — я вздохнул, вспомнил учебу под Ровно. — Давали тактику, саперное дело, минирование и разминирование. Подрыв объектов. Ну и мосты, переправы.

Мы перешли через замерзший ручей, причем Енот умудрился провалиться и пришлось останавливаться, разжигать костер, сушиться. Тут я вспомнил к месту:

— Берег левый, берег правый, снег шершавый, кромка льда…

— Это о чем ты? — спросил Базанов.

— Да стих такой. Знакомый написал.

— Прочитай.

Я напряг память. Что там Твардовский сочинил про нас, саперов?

Народ подтянулся поближе, начал прислушиваться. Но я это дело пресёк. Не потому что дальше не помнил. Мало ли что. Вспомнит кто-то после, появятся думки, вопросы. Скромнее надо быть.

— Всё, дальше не помню. Давно это было. Может, позже.

Дождались, пока Енот оденется в сухое, затушили костёр, и двинулись дальше. Прошли пару километров, начала чувствоваться усталость. Притормаживать начал и головной дозор. Майор одернул их, приказал: — Шире шаг!

Дальше шли молча, но партизаны явно хотели продолжения. Аня стала чаще оглядываться. В ее глазах прямо плескалось любопытство. Первым не выдержал Махно:

— Не вспомнил, командир?

— Да какое там, — махнул я рукой.

— Погодьте, — Енот остановился, принюхался. — Дымом пахнет!

Мы продолжили движение, вышли из небольшой балочки и увидели хуторок среди рощицы. Три дома, высокие, крепкие ворота.

Махно, перекинул МП со спины, вопросительно посмотрел на меня.

— Андрей! — я протянул Быкову свой бинокль. — Сможешь вон на тот дубок забраться?

Как только наш разведчик влез на дерево, Махно дал одиночный выстрел в воздух. Если на хуторе есть немцы — засуетятся и выдадут себя.

— Никого! — крикнул сверху разведчик. — Только хозяева. И собаки.

Под лай псов мы подошли к полуоткрытым воротам, в которых стоял седой кряжистый мужик в тулупе. В руках он держал древнюю как говно мамонта двустволку. Может, такими французов гоняли в восемьсот двенадцатом.

— Ну здравствуй, хозяин, — первым поприветствовал я хуторянина, даже не прикасаясь к автомату. Впрочем, у других оружие недвусмысленно глядело вперед.

— И вам поздорову, — буркнул мужик. — Чьих будете?

— Свои, советские, — ответил майор.

— Свои месяц назад драпанули на восток.

— Как видишь, не все, — примирительно произнес я. — Пустишь?

Мужик с сомнением осмотрел мое воинство, задержал взгляд на Анне. Его лицо разгладилось, он кивнул в сторону дома:

— Заходите.

Зашли. Познакомились. Хозяина звали Егор Семенович. Его пожилую, маленькую жену — Авдотьей Степановной. Была у пары и дочка на выданье — кареглазая, фигуристая девушка с черной копной густых волос по имени Параска.

Егор Семенович оказался местным лесником, жил на отшибе, немцев в глаза не видел.